Квартира была моя. Маленькая, вытянутая

Квартира была моя. Маленькая, вытянутая, с одним окном, которое выходило во двор-колодец. Двадцать квадратных метров — если считать честно, без балкона. Когда я покупала её в ипотеку пять лет назад, мне казалось, что это почти дворец. Свой угол. Своя тишина. Своя жизнь.

И вот теперь эта тишина трещала по швам.

— Квартира моя. И мы с твоей мамой в одной комнате никак не поместимся, — с раздражением сказала я, не повышая голоса, но чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Нет, я против! Твоя мама здесь не поместится. Даже если она «только на недельку»! У нас одна спальня.

Андрей замолчал.

Он стоял посреди кухни — нашей кухни, если быть точной, кухни-гостиной-столовой — и смотрел на меня так, словно я только что объявила, что улетаю на Марс. Или, хуже того, что разлюбила его.

А я продолжала мыть посуду.

Тарелки.

Вилки.

Ложки.

Механически. Чтобы руки были заняты. Чтобы не сказать лишнего.

— Лен, ну что ты такое говоришь? — наконец произнёс он и тяжело опустился на табурет. — Она же моя мама.

Моя мама.

Как будто это объясняло всё. Как будто эти два слова были универсальным оправданием, стирающим любые границы.

— И что? — я обернулась, не выпуская губку из рук. — Квартира всего двадцать квадратов. Одна комната. Она и спальня, и гостиная, и кабинет. Здесь нет «ещё одного места».

— Она на диване поспит…

Я закрыла глаза. Считала до пяти. Не помогло.

— Андрей, — я выдохнула медленно. — Твоя мама не спит на диванах. Она спит в кроватях. Желательно двуспальных. Желательно с ортопедическим матрасом. И чтобы подушка была «правильная».

Он знал, что я права. Видела это по тому, как он опустил взгляд.

Галина Петровна была женщиной… требовательной. К комфорту. К вниманию. К тому, как с ней разговаривают, как подают чай, как смотрят. За два года наших отношений я выучила это лучше любого учебника психологии.

— Ну да… — пробормотал он.

Я выключила воду и села напротив него. Посмотрела в глаза. Карие. Добрые. И до смешного наивные.

— Андрей, ты помнишь, что случилось в прошлый раз?

Он покраснел. Не сильно, но достаточно, чтобы я поняла — помнит.

Прошлый раз был месяц назад. День рождения Галины Петровны. Мы приехали «ненадолго». Остались ночевать.

И утром, выйдя на кухню за водой, я услышала разговор.

— Андрюша, ну когда уже? — говорила она, гремя чашками. — Тебе тридцать лет! Пора жениться, детей заводить.

— Мам, мы же встречаемся…

— Встречаетесь! — фыркнула она. — А толку? Она же… ну как её… простенькая какая-то. И работа у неё… в этом… колл-центре.

Простенькая.

Это слово впилось в меня, как заноза. И до сих пор сидело где-то под кожей.

— Лена, — Андрей протянул руку через стол. — Она не хотела тебя обидеть.

Я отодвинулась.

— Не хотела? А что тогда хотела?

Он молчал.

А я вспоминала всё.

Как она оценивающе смотрела на моё пальто.

Как морщилась, услышав «H&M».

Как спрашивала: «И ты правда собираешься всю жизнь там сидеть?»

Как вздыхала, глядя на мои руки без колец.

— Она просто привыкла к другому, — наконец сказал он. — К папе. Он же был…

— Директором завода. Знаю.

Отец Андрея умер три года назад. Галина Петровна носила траур и свою боль, как знамя. И до сих пор сравнивала всех с покойным мужем. Особенно — моего Андрея.

— Она хочет для меня лучшего, — сказал он тихо.

Я посмотрела прямо.

— А я — не лучшее?

Вопрос повис между нами. Тяжёлый, как мокрое одеяло.

Андрей встал, подошёл к окну. Долго смотрел во двор. На детскую площадку. На качели, которые раскачивал ветер.

— Лен… — сказал он, не оборачиваясь. — А если мы снимем квартиру побольше? На месяц. Или купим диван-кровать получше?

И в этот момент я поняла.

Дело не в диване.

И не в квартире.

Дело в том, что он до сих пор мальчик.

Мальчик, который боится расстроить маму.

Который не умеет выбирать.

— Андрей, — я подошла ближе. — Посмотри на меня.

Он обернулся.

— Вопрос не в том, где твоя мама будет спать. Вопрос в том, кого ты выбираешь. Её или меня.

— Лена, это глупо…

— Глупо? — я рассмеялась. Резко. — Твоя мама считает меня простушкой из колл-центра. Ты не можешь ей возразить. И при этом хочешь, чтобы я жила с ней под одной крышей?

Он открыл рот, но ничего не сказал.

— Знаешь, что самое страшное? — продолжила я. — Не то, что она так думает. А то, что ты молчишь. Значит, где-то внутри ты с ней согласен.

— Это неправда! — наконец вспыхнул он.

— Тогда докажи.

Тишина.

Он не смог.

На следующий день он уехал к маме. «Поговорить». Я не остановила.

Через три дня он вернулся. С чемоданом.

— Она всё равно приедет, — сказал он устало. — Я не могу её бросить.

Я кивнула.

— Тогда собирай вещи. Это моя квартира. И я тоже себя не брошу.

Он ушёл молча.

А через неделю я впервые за долгое время проснулась в тишине — без внутреннего напряжения.

Иногда любовь — это не удержать.

А отпустить.

И выбрать себя.

Он ушёл вечером. Без скандала, без хлопанья дверями. Просто молча собрал вещи — аккуратно, как он всегда делал, — сложил рубашки, джинсы, зарядку от телефона. Я сидела на подоконнике и смотрела, как во дворе загораются окна. В каком-то из них кто-то смеялся. В другом — ругались. Жизнь продолжалась, как ни в чём не бывало.

— Я позвоню, — сказал он на пороге.

Я кивнула. Не потому, что верила, а потому что так было проще.

Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал неожиданно громко.

Я сползла с подоконника и села прямо на пол. Спина к дивану, колени подтянула к груди. И только тогда позволила себе заплакать. Не навзрыд — тихо, сдавленно, чтобы не слышали соседи. Плакала не из-за Андрея даже. Из-за того, что снова оказалась в точке, где нужно выбирать себя — и снова это больно.

На следующий день я взяла выходной. Сказала на работе, что плохо себя чувствую. Формально — правда. Голова была тяжёлая, тело ватное, мысли путались.

Я заварила крепкий кофе и впервые за долгое время пила его не на бегу. Сидела за столом и смотрела на пустой стул напротив. Там обычно сидел Андрей. С ноутбуком, с какими-то вечными таблицами. Он работал менеджером среднего звена и всё время говорил, что «скоро пойдёт рост». Я верила. Я вообще много во что верила.

Телефон молчал.

К вечеру он всё-таки написал:

«Лен, давай поговорим».

Я долго смотрела на сообщение. Потом набрала:

«О чём?»

Ответ пришёл почти сразу:

«О нас».

Я усмехнулась. Как будто «нас» всё ещё было двое.

Мы встретились в кафе возле метро. Нейтральная территория — не моя квартира и не его мама. Он пришёл раньше, нервно крутил чашку в руках. Выглядел уставшим. Осунувшимся.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

Мы помолчали.

— Мама обиделась, — начал он. — Сказала, что ты меня настраиваешь против неё.

— Ясно.

— Она не такая плохая, как тебе кажется…

Я подняла руку.

— Андрей, — спокойно сказала я. — Давай без этого. Скажи честно: ты пришёл извиниться или уговорить меня?

Он замялся.

— Я… хочу, чтобы всё было как раньше.

Я посмотрела на него внимательно. И вдруг поняла — он правда не понимает. Для него «как раньше» — это когда всем более-менее удобно. Когда мама недовольна, но терпит. Когда я молчу. Когда он между, но вроде ни при чём.

— Как раньше не будет, — сказала я тихо. — Потому что раньше мне было плохо, а ты этого не замечал.

— Я люблю тебя, — выпалил он.

— Любовь — это не слова, Андрей. Это выбор. Каждый день.

Он опустил голову.

— Мама сказала, что ты просто ревнуешь. Что тебе нужно доказать, что ты главная.

Я горько усмехнулась.

— Я не хочу быть главной. Я хочу быть равной. А у тебя это место уже занято.

Мы сидели ещё минут десять. Говорили ни о чём. О погоде. О работе. Как чужие люди, которые когда-то знали друг друга слишком хорошо.

Он ушёл первым.

Больше мы не виделись.

Прошёл месяц. Потом второй.

Я сменила работу — ушла из колл-центра. Устроилась администратором в небольшую клинику. Ничего престижного, но тише, спокойнее. И платили лучше. Я купила новое пальто — не потому что хотела кому-то понравиться, а потому что мне самой хотелось.

Иногда Андрей писал. Коротко. Нейтрально.

«Как ты?»

«Нормально».

Однажды написал:

«Мама спрашивает, не вернёшься ли ты».

Я долго смотрела на экран. Потом ответила:

«Я никуда не уходила. Я просто выбрала себя».

Он больше не писал.

Иногда по вечерам я всё ещё ловила себя на мысли, что жду звук ключа в замке. Но всё реже. И всё чаще — наслаждалась тишиной.

Оказалось, одиночество не такое страшное, когда в нём нет унижения.

А любовь…

Она приходит туда, где для неё есть место.

И где тебя не просят быть меньше, чем ты есть.