Электричка всегда навевала на меня особое состояние

Электричка всегда навевала на меня особое состояние — будто бы я оказывалась между мирами, в узком пространстве, которое соединяет шумный город и тихую дачную деревню, где каждая травинка знает обо мне больше, чем мои коллеги. Я ехала туда почти каждые выходные, и каждый раз одно и то же: сумка с продуктами, несколько свитеров, блокнот с бесконечным списком дел, которые сваливаются на меня так же неизменно, как пожелтевшие в конце лета листья.

Я села у окна, как обычно. Стекло было прохладным, чуть мутным, отпечатанным следами чужих лбов и пальцев. Я приложила ладонь к поверхности, чувствуя легкую дрожь от вибрации вагона. В такие моменты я любила отвлекаться: смотреть на сидящих напротив людей, придумывать их биографии, угадывать, куда они едут и почему. Но сегодня настроение было не то. Сегодня… сегодня я впервые ехала одна.

Два дня назад я спросила Георгия — моего мужа, моего спутника жизни на протяжении десяти лет, — сможет ли он поехать со мной на дачу. Это был простой вопрос. Он даже не требовал усилий. Просто «да» или «нет». Или хотя бы попытку объяснить. Но всё, что я услышала, была его усталая фраза, смешанная с клацаньем клавиатуры:

— Не получится, родная. Ты же знаешь, сколько у меня работы.

Я знала. Или думала, что знала.

Он почти не отрывал глаз от ноутбука. Тусклый свет экрана отражался в его зрачках. Его лицо было напряжено — но я уже не могла понять, напряжено ли оно от работы или от попытки от меня отстраниться. В последнее время всё его поведение было похоже на скрытую попытку держаться на расстоянии, как будто я стала слишком громкой, слишком утомительной, слишком присутствующей.

Я не стала настаивать. Никогда не была из тех, кто давит. Мне казалось, что любовь — это пространство, где дают свободу, где не заставляют. И вот я ехала одна. Снова.

За окном медленно текли февральские улицы. Небо было серым, почти равнодушным, и таяло в лёгкой дымке. Я уткнулась взглядом в своё отражение в стекле. Усталое, чуть бледное лицо, лёгкие тени под глазами. Новый шарф, который я купила вчера в надежде, что он поднимет мне настроение. Но в отражении он казался просто полоской ткани, которой я пыталась прикрыть пустоту внутри.

Электричка дернулась, тронулась мягко, почти неощутимо. И я подумала, что впереди длинная дорога, несколько часов, которые я должна была провести в одиночестве — но одиночество казалось привычным спутником.

Я глубоко вздохнула и отвернулась от окна, когда вдруг…

Он.

Георгий.

Мой муж.

Он вошёл в вагон так, будто просто продолжал свой день, будто не случилось ничего примечательного, будто мир — это гладкая дорога, на которой нет резких поворотов. Но рядом с ним была она. Девушка. Молодая. Смеющаяся. Она буквально сияла, как будто жизнь только что вручила ей подарок, о котором она давно мечтала.

Я не сразу поверила глазам. Сердце подпрыгнуло. Шарф на шее стал слишком tight — как удавка.

Георгий не видел меня. Или сделал вид, что не видел. Они прошли мимо, и я отчётливо услышала, как она тихо сказала:

— Как хорошо, что ты всё-таки выбрался сегодня.

Выбрался. Сегодня.

На работу, да?

Она держала его за руку. У них были переплетены пальцы — легко, естественно, так, как будто это их обычное положение. Он чуть наклонился к ней, что-то сказал едва слышно, и она засмеялась — свободно, раскованно, по-настоящему. Смех, в котором нет ни единой тени грусти, которую я так часто прятала.

Они сели всего в нескольких метрах от меня. Всего несколько шагов. И одновременно — бесконечность.

Мой муж — человек, которого я знаю до последней родинки на плечах, — сидел там, передо мной, и чужая девушка клала голову ему на плечо. А он… он гладил её руку. Легко. Нежно. Так, как раньше гладил мою.

Мир начал терять очертания.

2

Я оцепенела. Словно превратилась в камень, который кто-то забыл забрать со стройплощадки судьбы. Часы тихо тикали внутри моей головы, но стрелки не двигались. Не было ни движения, ни воздуха.

Если бы кто-то подошёл ко мне в тот момент и спросил: «Вы в порядке?», я бы, наверное, не смогла ни сказать ни слова. Только смотреть. Смотреть, как рушится моя жизнь — не громко, а тихо, почти буднично. Как разбивается стеклянная ваза, и осколки разлетаются в разные стороны.

Я думала о том, что кто-то, возможно, мог бы подойти и сказать ему: «Эй, она здесь». Но никто не знал. Никто не видел. Электричка была забита людьми, но каждый был в своём мире — в телефоне, в книге, в собственных мыслях. И никто не замечал чужой трагедии.

А я… я просто сидела.

Смотрела.

Дышала — но слишком глубоко, слишком быстро. Или не дышала вовсе.

Куда они едут?

Почему не на работе?

Почему мне солгал?

Кто она?..

Голова гудела, словно там роились сотни пчёл. Ни одна мысль не была понятной или чёткой. Только жужжание. Тревожное, липкое, неотвязное.

Может, это ошибка? Может, я плохо вижу?

Может, это… не он?

Но это был он. Абсолютно. Куртка, которую я купила ему на день рождения. Шрам на правой щеке от велосипедной аварии. Манера проводить рукой по волосам, когда волнуется или когда что-то хочет скрыть.

Он улыбался ей. Той самой улыбкой, которую я когда-то возбуждала одним только присутствием.

Боль накрыла меня, как холодная вода. Лишила дыхания. Я сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

Они сидели спиной ко мне, но я всё видела. Каждое их движение — как игла. Как тысячи игл.

Я не могла оставаться там. Либо я встану и подойду, либо… исчезну.

Я выбрала исчезнуть.

Я поднялась, словно марионетка. Ноги были ватные. Воздух — густой. Я прошла мимо них, стараясь не смотреть. Но боковым зрением всё равно уловила, как она поправляет его воротник, а он что-то шепчет ей в ухо.

Я ушла в другой вагон. Там было душно. Пахло пылью, старой обивкой, чем-то кислым. Мне хотелось открыть окно, кричать, выбежать на ходу — но ничего нельзя было сделать. Я рухнула на ближайшее свободное сиденье и закрыла глаза.

3

Мы проехали несколько станций, прежде чем я смогла снова открыть глаза. Но облегчения не было. Перед глазами стояла одна и та же картинка — он и она. Он — с ней. Он — не со мной.

Я думала о нашем браке.

О том, как мы познакомились в университете. Как гуляли ночами по набережной. Как строили планы. Как мечтали. Как он делал мне предложение на том самом мосту, который я потом видела сотни раз, проезжая на работу. Как он говорил:

— Я никогда тебя не предам.

Как я верила ему.

Как мы покупали обручальные кольца, как выбирали мебель в квартиру, как красили стены в цвет, который выбрали вместе — мягкое оливковое. Как сидели на кухне в две часа ночи, пили чай и обсуждали всё подряд — от книг до того, как будут выглядеть наши дети.

Где всё это исчезло?

Когда?

Почему?

Я не знала. Но, возможно, он знал.

Я уткнулась лицом в ладони, дышала часто, будто задыхалась. Казалось, весь вагон сжался вокруг меня, как коробка, которой не хватает воздуха.

Я вынула телефон. Пальцы дрожали. Я открыла наш чат. Там всё было спокойно. Никаких признаков измены. Несколько дней назад он писал:

«Буду поздно, совещание затянулось.»

«Не жди меня, поужинай сама.»

«Извини, не могу сегодня, завал.»

Теперь эти фразы звучали иначе. Как что-то липкое.

Я пролистала вверх. Наши сообщения за последние месяцы — как диалог двух людей, которые живут рядом, но не смотрят друг другу в глаза.

«Купила твой любимый сыр.»

«Спасибо.»

«Постирала твою синюю рубашку.»

«Окей.»

«Не забудь про встречу с врачом.»

«Угу.»

Где был он — тот, который писал мне когда-то: «Соскучился», «Ты мой свет», «Думаю о тебе постоянно»?

Исчез.

Заменился кем-то. Или, может, перестал притворяться.

Я сжала телефон так сильно, будто могла раздавить его. И вдруг заметила: пальцы стали ледяными.

Я подняла голову. Электричка продолжала свой путь. Пейзаж за окном — поля, редкие домики, лесополосы — был знаком мне до боли. Но сегодня всё казалось чужим. На удивление чужим.

Я не могла ехать на дачу.

Не сегодня.

Не после этого.

И я знала, что должна понять одно: куда они едут. И почему.

4

Я встала снова. На автомате. Мои ноги будто жили отдельной жизнью, но они знали, куда мне нужно идти — в соседний вагон. Вернуться. Но не чтобы говорить. Не чтобы обвинять. А чтобы смотреть.

Я шла осторожно, держась за поручни. Электричка тряслась. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу и убежать без меня, оставить тело здесь, а само спрятаться где-нибудь в тишине.

Когда я вернулась в тот вагон, где они сидели, я сделала всё, чтобы остаться незамеченной. Прошла вдоль противоположного ряда сидений, притворяясь, что ищу место. Нашла его — в самом конце. Села. И видела их боковым зрением.

Они всё ещё сидели близко. Она рассказывала что-то энергично, жестикулировала. Он слушал, наклоняясь к ней, улыбается, время от времени касаясь её колена.

Я чувствовала, как внутри меня что-то ломается, трескается — не мгновенно, а медленно, и от этого ещё больнее. Как будто хрупкая ледяная поверхность, по которой я всю жизнь ходила осторожно, наконец дала трещину.

Я не могла услышать их слова, но могла угадать. Смеющиеся разговоры. Шутки. Истории, которыми делятся влюбленные. Я вспомнила, как мы с Георгием когда-то всё обсуждали так же — каждую мелочь, каждую глупость, пока время не растворялось, а мы оставались только вдвоём.

Но теперь там была она.

И он был её.

Я смотрела на неё.

Она была моложе меня лет на десять. Волосы — рыжеватые, вьющиеся, собранные в небрежный пучок. Большие глаза. Красивый профиль. Я пыталась найти хоть что-то, что делало бы её хуже меня. Но не находила. В ней была энергия, лёгкость, ту, которой во мне уже давно не было. В ней было что-то новое. И он выбрал это новое — вместо привычного.

Слёзы подступили к глазам, но я быстро сморгнула их. Я не позволю себе плакать здесь. Не перед ним. Не перед ней.

Когда они доехали до следующей станции, что-то заставило меня напрячься. Она повернулась к нему и сказала:

— Ты уверен, что она не узнает?

Он тихо рассмеялся.

— Она даже не спросит.

И тут мир перестал существовать.

5

Остальное — словно в замедленной съёмке.

Они вышли на станции «Сокольники лес», там, где почти никто не выходит. Маленькая, заброшенная платформа, вокруг — деревья, уходящие в густой лес.

Я вышла следом. Оставалась на расстоянии. Пряталась за столбом, потом за рекламным щитом, потом за редкими кустами.

Они шли вдоль тропинки, рука в руке. Перекидывались словами. Смех. Шепот.

Я шла за ними — бесшумно, аккуратно.

Они шли недолго. Минут пять. И подошли к маленькому деревянному домику у дороги — старому, но ухоженному. С новыми ставнями. С аккуратной дорожкой к крыльцу. С замком, который он открыл своим ключом.

СВОИМ.

Он нажал ручку. Открыл дверь. Она вошла первой и обернулась к нему с улыбкой — той самой, что когда-то была упоением для меня. Он обнял её за талию и закрыл дверь за собой.

Я стояла под деревом, с которого сыпался мелкий сухой снег. Стояла, пока руки не онемели, пока ноги не перестали чувствовать землю. Стояла, пока шум электрички, которая уехала обратно в город, не исчез.

Я стояла и смотрела.

На дом.

На дверь, за которой был мой муж.

И его новая жизнь.

Без меня.

6

Я не знаю, как долго я стояла там. Может, полчаса. Может, час. Время потеряло форму. Был только холод, белый пар в воздухе и стук моего сердца, который казался слишком громким.

Я думала обо всём сразу и ни о чём конкретно. Я думала о том, как утром положила в сумку банку малинового варенья, которое варила сама. О том, как вчера выбирала ему новую зубную щетку, потому что старая уже износилась. О том, как месяц назад мы смотрели какой-то глупый фильм, и он смеялся, а потом сказал, что любит меня.

Любит.

Я обхватила себя руками, пытаясь согреться. Но холод был внутри, и снаружи.

Снег продолжал падать.

Когда дверь дома снова открылась, я вздрогнула. Но это была не она. И не он. Это была соседка — пожилая женщина с ведром. Она посмотрела на меня непонимающе.

— Девушка, вы чего здесь стоите? — спросила она.

Я открыла рот, но не смогла ответить.

Она пожала плечами и ушла в сторону сарая.

Я выдохнула — слишком шумно.

И в этот момент поняла: всё, что было, не вернуть.

Мой муж живёт двойной жизнью. У него есть дом. Девушка. Отношения. Маршрут. Дни. Встречи.

Всё это — без меня.

И я — дура, которая верила словам «у меня работа». Которая следила за тем, чтобы в холодильнике был его любимый сыр. Которая думала, что любовь — это терпение.

Терпение, которое превратилось в мою ловушку.

Я глубоко вздохнула. Холодный воздух обжёг лёгкие.

Я понимала, что не могу стоять здесь больше ни секунды. Что если останусь — просто сломаюсь окончательно.

Я развернулась.

Пошла обратно к станции.

Каждый шаг — словно по осколкам.

Когда я дошла, электричка уже подходила. Я села в первый же вагон, двери закрылись, и поезд тронулся.

Дом уплывал назад.

Жизнь — тоже.

Я смотрела в окно — но теперь не на отражение, а на дорогу назад.

На дорогу домой.

Где меня ждёт неизвестность.

Где будет боль.

Где будет правда.

Но, возможно, где-то там будет и я сама — та, которую я потеряла, пока пыталась быть тем, кто нужен был ему.

Электричка набирала скорость.

И я позволила себе сделать наконец то, чего сдерживалась всё это время.

Я заплакала.

Тихо.

Но свободно.