Командировка должна была длиться ещё три дня.
Командировка должна была длиться ещё три дня. Люба сама настояла, чтобы поехала именно она — умела работать с клиентами, знала специфические детали проекта, да и вообще ей нравилось разнообразие, смена обстановки. Миша только пожал плечами, когда она уезжала: мол, удачи, справишься. Муж всегда относился к её работе с некой ленивой равнодушностью, словно она играла в серьёзность, но не по-настоящему.
И всё же, когда самолёт приземлился, а начальник, переминаясь с ноги на ногу у выхода из офиса партнёров, объявил, что командировка отменяется — сотрудничество заморозили, — Люба почувствовала вовсе не разочарование, а какое-то лёгкое, едва уловимое волнение.
Она ехала домой в электричке, смотрела в промозглое осеннее окно, за которым струился дождь, будто бесконечные слёзы небес, и всё думала… как Миша удивится. Как расплывётся в улыбке, как обнимет, как подхватит на руки, может быть, даже подшутит — мол, что, соскучилась? Она уже представила, как войдёт в квартиру, поставит чемоданы, позовёт тихим голосом: «Миш? Я дома…»
В какой-то момент даже захотелось позвонить ему. Сказать: «Я выехала, через час буду», — но она удержалась. Не хотелось портить сюрприз. А потом — импульс: она вышла раньше нужной станции, побежала под дождём к маленькой кондитерской у вокзала и купила торт. Большой, нелепый, в розовой коробке, украшенный ягодами. Давно они не ели торта — Миша любил, она нет, но сегодня захотелось. Для него. Чтобы уж совсем неожиданность.
С тяжёлыми чемоданами она едва добралась до подъезда. Лифт застревал второй месяц, и Люба привычно поднималась пешком. На площадке перед дверью остановилась, отдышалась, поправила прядь мокрых волос, незаметно выскользнувшую из-под шиньона, и только тогда вставила ключ в замок.
Щёлкнул знакомый механизм, дверь поддалась — и в нос ударил тот самый запах их дома: смесь свежести, детского геля для душа, кофе, и лёгкого, чуть приторного аромата Мишиных духов, который он любил чересчур усердно наносить перед встречами.
Тишина. Полная, объёмная, плотная.
«Странно…» — подумала она.
Миша в это время обычно работал из дома. По крайней мере, должен был. У них был режим: во время её командировок он старается быть дома чаще, чтобы не было такого, что ребёнок болеет или требуется помощь бабушки.
Но в квартире было глухо — настолько, что слышался тихий стук дождя по подоконнику.
Люба поставила чемоданы в коридоре, аккуратно водрузила сверху коробку с тортом, сняла мокрое пальто. Отряхнула волосы, сняла туфли. Всё делала медленно, чтобы не пропустить шороха. Но никто не отозвался.
Она улыбнулась: «Может, вышел купить что-то? Или уснул с ребёнком?»
Торт убрала в холодильник, сама прошла в спальню, достала чистую одежду и направилась в ванную. Мечтала только о горячей воде, о тепле, о том, чтобы смыть с себя этот бесконечный дождь осени.
И как только открыла дверь ванной комнаты — всё внутри её оборвалось.
Она едва не выронила одежду.
На секунду ей показалось, что сердце просто перестало биться — пауза, немая пустота, и только глухой звон в голове.
В ванне, утопая в густой пене, сидели Миша и женщина, которую Люба никогда не видела. Чужая. Не её подруга, не знакомая, не коллега — никто. Полностью незнакомая.
Женщина подняла взгляд первой — лениво, будто зевая. На лице ни намёка на испуг или раскаяние. Просто… чужой человек в её ванной.
Миша дёрнулся, вскочил, расплескав воду, и грохнулся бы обратно, если бы не схватился за край ванны.
— Люба?! — выдохнул он. — Ты же… ты должна была…
Не досказал.
Люба стояла в дверях, будто парализованная. Смотрела на них, как на мираж, как на иллюзию. Сцена была настолько нелепой, настолько… абсурдной, что казалась вырванной из дешёвого сериала, но происходила — вот — в реальности.
Она лишь выдавила:
— Хотела устроить сюрприз… Командировку отменили… — и горько усмехнулась. — Но, похоже, ты сам справился.
Незнакомка в ванне хитро сощурилась, подняла руку, небрежно махнула ей пальчиком:
— Здрасьте.
Так просто. Так нагло.
Люба ощутила, как что-то ледяное растекается в груди — то ли ярость, то ли отчаяние. Голос, когда она снова заговорила, был чужим:
— Я бы спросила, что тут происходит… но, кажется, всё предельно ясно.
Она развернулась и вышла, хотя ноги едва чувствовала.
Прошла в гостиную, села в кресло, уставилась на чёрный экран телевизора. И в этом чёрном стекле вдруг увидела своё прошлое: первое знакомство с Мишей, как он смешно угощал её кофе; их прогулки по набережной; первую фото с новорождённым сыном; семейные праздники; её тортик с розами на их пятой годовщине…
«Всё же было хорошо…» — прошептала она мысленно. — «Разве не так?»
Она ведь старалась. Она — честно.
Следила за собой, занималась спортом, готовила, поддерживала порядок, старалась быть и нежной, и самостоятельной, и красивой. Она не была идеальной — так никто не идеален — но она делала всё, что могла. Даже набрав вес после беременности, она потом снова привела себя в форму. Подруга Таня говорила: «Ты — героиня, я бы так не смогла», а сама так и не смогла похудеть. Люба лишь смеялась: мол, ничего особенного.
Но сейчас всё это — усилия, забота, старания — казалось абсурдным.
Словно она вкладывала душу в дом, который давно пуст внутри.
Она вспомнила дурацкие статьи о том, «как удержать мужчину»: быть красивой, ухоженной, хозяйственной, ласковой, умеющей вдохновлять, поддерживать.
Она делала всё это.
Но вот — реальность.
Миша entrou в гостиную спустя несколько минут. В полотенце, со смятой физиономией, с мокрыми волосами. Присел рядом.
— Люба… Мы можем поговорить?
Она моргнула, словно возвращаясь из другого мира.
— А? Что ты хочешь сказать?
— Ну, тебе же интересно, что происходит? — спросил он раздражённо, будто это она устроила скандал.
Она рассмеялась — тихо, горько:
— А разве есть что объяснять? Я же не слепая. Всё вижу. Любовница — в ванной. Твоей ванной. Ничего особенного…
Миша привстал:
— Люба, не нужно вот этого драматизма…
— А что тогда нужно? — перебила она. — Аплодисменты?
Муж поморщился, будто ему было неприятно слышать повышенный тон. Люба видела — он злится. Не на себя. На неё. За то, что она неожиданно приехала, разрушив его «планы».
Это убивало сильнее, чем сама измена.
II
Её мысли метались, как птицы, бьющиеся о стекло. Хотелось кричать — но она молчала. Хотелось разбить что-то — но руки были ледяными. Хотелось исчезнуть — но сидела, словно прикованная.
— Люба, — Миша чуть наклонился вперёд, — ты же должна понимать… такое бывает.
— Да? — она подняла на него глаза. — Такое бывает.
Он неопределённо махнул рукой.
— Ну… Мы… давно ссорились. Ты всегда занята. Постоянно работаешь. Устаёшь. У тебя свои дела. Ребёнок всё время болеет, мы ругаемся. Ничего удивительного.
Люба молча смотрела на него. Слова Миши казались ей заранее заготовленными. Шаблонными. Копией тысячи таких же оправданий от тысяч таких же мужчин.
— А она кто? — спросила Люба тихо.
Он отвёл взгляд.
— Неважно.
— А я? — спросила она. — Я — тоже неважно?
Он вздохнул раздражённо:
— Люба, хватит делать трагедию! Между нами давно всё напряжённо. Ты сама это знаешь.
Да, она знала. Но не знала — что настолько.
— И ты решил… — она сжала пальцы до боли. — Воспользоваться моим отсутствием?
— Ну… вышло так, — он пожал плечами. — Ты не предупреждала, что вернёшься.
Люба закрыла глаза.
Так.
Всё просто: «вышло так».
Она почувствовала, как её охватывает странное спокойствие. Ледяное, прозрачное, отстранённое.
Это не похожа была на истерику.
Это было… как прозрение.
— Миша, — тихо сказала она, — у нас есть ребёнок. Семья. Мы… Мы прожили восемь лет вместе.
Он пожал плечами.
— Да. Ну?
— Ну? — повторила она. — Это всё, что ты можешь сказать?
— А что ты хочешь услышать? — он тоже начал повышать голос. — Что я виноват? Ладно. Виноват. Случилось. Что теперь?
Люба смотрела на него — и вдруг поняла: она его не знает.
Не этого человека.
Её Миша — тот, которого она любила — исчез годы назад, заменившись этим раздражённым, недовольным, холодным мужчиной, которому в тягость даже объясняться.
— И сколько это длится? — спросила она.
Он возмутился:
— Какая разница?
Но она смотрела прямо, и он, видимо, решил, что лучше всё же ответить:
— Месяца три. Может, четыре.
У Любы дрогнули губы.
Три-четыре месяца.
Это значит, что в их последнюю годовщину… в последний отпуск… когда он приносил ей кофе в постель… уже была эта «она».
Эта девушка, всё ещё сидящая в их ванне.
Люба поднялась. Не резко — спокойно, почти бесшумно.
Прошла в спальню.
Открыла шкаф.
Стала складывать вещи.
Миша стоял в дверях, растерянный:
— Ты что делаешь?
— Собираю чемодан, — сказала она спокойно.
— Куда ты собралась?!
— Не знаю. Но точно — не сюда.
Он шагнул к ней:
— Люба, подожди! Ты принимаешь решение сгоряча!
Она закрыла чемодан, защёлкнула замки.
Повернулась.
— Нет, Миша. Я просто принимаю решение.
Он побледнел.
— Ты серьёзно?
Она кивнула.
— Я не буду жить в доме, где меня предали. Где меня считают обузой. Где меня… заменили.
Она сказала это не со слезами — с ясностью.
Повернулась — и вышла.
III
В прихожей она натянула пальто, взяла сумку. Чемодан был тяжёлым, но руки не дрожали. Миша метался вокруг:
— Люба, ты не понимаешь! Это просто ошибка! Глупость! Это не значит ничего!
Она остановилась.
— Тогда почему ты так нервничаешь, что я ухожу? — спросила.
Он открыл рот, но слов не нашёл.
— Миша, — тихо сказала она, — если бы это ничего не значило… ты бы выкинул её из ванной, как только услышал меня в коридоре. Ты бы выбежал. Ты бы… Я не знаю. Но ты бы сделал хоть что-то.
Она встряхнула головой.
— Но ты даже не вышел сразу. Ты стоял там. Около неё. И сейчас — волнуешься не о том, что причинил мне боль. А о том, что я ухожу.
Он смотрел на неё, словно впервые видел.
Люба открыла дверь.
Но прежде чем выйти, сказала:
— Я долго думала, Миша, что семья — это труд. Что нужно держать, сохранять, прощать. Но знаешь… чтобы сохранить, нужно хотя бы двум держать. А я — одна.
Она вышла.
Дверь закрылась за ней мягко.
Не хлопком.
Тихим, почти нежным щелчком.
IV
На улице лил дождь. Ветер впивался в лицо, холодные капли стекали по волосам, по шее, под пальто. Но она не чувствовала холода. Только странную лёгкость. И усталость — но светлую.
Люба дошла до остановки, села на скамейку. Не знала, куда ехать. Не знала, что делать дальше. Просто сидела и дышала, будто впервые за долгое время.
Рядом остановилась женщина с зонтом, посмотрела на неё с тревогой:
— Девушка, вы в порядке?
Люба улыбнулась.
— Да. Впервые — да.
И впервые за весь день ей стало тепло.
Настояще тёпло — внутри.
V (эпилог)
Она поехала к Тане — подруга всё поняла без слов, обняла крепко, как только Люба переступила порог. Ни расспросов, ни упрёков, ни жалости — только чай, плед и спокойное, уверенное присутствие.
Через два дня Люба подала заявление на раздельное проживание.
Через неделю — нашла новую квартиру.
Через месяц — подала на развод.
И всё это время в ней не было прежней боли. Было — удивительное чувство: как будто она долгое время несла тяжёлый рюкзак, но только сейчас поняла, что может его снять.
Да, были слёзы. Были ночи, когда ей казалось, что всё рушится. Были моменты, когда она вспоминала хорошие дни и думала — может, зря? Может, можно было бы простить?..
Но потом вспоминала его глаза — те, полные раздражения и холодного равнодушия — и понимала: нет.
Она выбирает себя.
И однажды, проснувшись ранним утром, в новой квартире, среди коробок, ещё не распакованных, она улыбнулась.
Не воспоминанию.
Не будущему.
Себе.
Просто — себе.