Лера, ищи себе подработку, у нас с деньгами туго

— Лера, ищи себе подработку, у нас с деньгами туго, — сказал Егор, не отрывая взгляда от экрана телефона.

— Я не собираюсь пахать за двоих, пока ты весь день лежишь на диване, — спокойно ответила она, даже не повышая голоса.

Он усмехнулся, словно услышал что-то несерьёзное, и снова пролистал ленту. Лера отвернулась к окну, чтобы он не заметил, как напряглась её челюсть.

Лето во дворе держалось мягкой, тёплой рукой за каждый вечер. К семи часам асфальт начинал отдавать накопленное за день тепло, и тонкая тень от старого клёна ложилась поперёк детской площадки, будто кто-то аккуратно чертил линию между днём и вечером. Воздух пах пылью, нагретым железом качелей и свежей водой — дворник поливал дорожки из шланга, лениво перекладывая его с плеча на плечо.

Лера любила это время. Оно всегда казалось ей самым честным. Не утренним, когда все торопятся и нервничают, и не ночным, когда мысли начинают путаться. Вечер был таким, какой есть: немного усталым, но ещё тёплым.

Она открывала настежь кухонное окно, чтобы тюль медленно колыхался от редкого ветерка. Ставила на плиту чайник, доставала из холодильника миску с огурцами, купленными утром на рынке, и на ходу тёрла морковь для супа. Квартира была маленькая, двухкомнатная, с низкими потолками и старым линолеумом, но светлая. Летом в ней всегда пахло бельём, высушенным на балконе, яблоками и чуть-чуть — газом от плиты.

Сын, Ярик, восьмилетний, целыми днями пропадал во дворе. Мел, скакалки, мяч, велосипеды, самодельные «базы» под кустами сирени — лето было его стихией. К вечеру он возвращался пыльный, растрёпанный, с ссадинами на коленях и сияющими глазами. Лера каждый раз вздыхала, глядя на его грязные шорты, но улыбалась, когда он, не дожидаясь, пока суп остынет, начинал хлебать, обжигаясь и фыркая.

— Мам, вкусно, — говорил он, и этого иногда хватало, чтобы день перестал казаться таким тяжёлым.

Егор в последнее время проводил дома слишком много времени. После весеннего сокращения он сначала действительно искал работу: звонил, ходил на собеседования, возвращался раздражённый, обсуждал условия, зарплаты, начальников. Но постепенно разговоры стали короче, а поиски — реже.

— Зарплата смешная, — говорил он.

— Работа тяжёлая.

— Пока не повезло.

И всё чаще:

— Ладно, завтра посмотрю.

Дни его проходили одинаково: диван, телевизор, телефон. Иногда — компьютерные игры, иногда — переписка с друзьями. Он мог часами обсуждать новости, спорить в комментариях, возмущаться тем, как «всё устроено». Лере он иногда бросал:

— Не напрягайся.

Или:

— Всё наладится.

А ей было не до отдыха. Смены продавцом в хозяйственном магазине, ранние подъёмы, тяжёлые коробки с товаром, покупатели с вечными претензиями. Кто-то требовал скидку, кто-то ругался из-за мелочи, кто-то смотрел так, будто она лично виновата во всех их проблемах. Плюс дом: готовка, стирка, уборка, закупки, школьные вопросы, и бесконечное:

— Мам, а где мои шорты?

— Мам, а ты видела мой пенал?

— Мам, а можно ещё хлеб?

В июне Лера села вечером с блокнотом и ручкой. Считала долго, перепроверяя цифры. Получалось: хватает едва-едва. Коммуналка, детские расходы летом, питание, проезд, лекарства, мелочи — и всё. Запаса не было. Совсем.

Егор, лёжа на диване и глядя в потолок, только отмахивался:

— Прорвёмся.

Она тогда ничего не ответила. Просто закрыла блокнот.

Однажды вечером, когда Ярик уже спал, а в квартире было тихо, Лера села рядом с Егором и сказала тихо, почти шёпотом:

— Егор, может, пока возьмёшь хоть временную работу? Курьером, охранником, на склад грузчиком. Хотя бы на первое время.

Он не повернулся.

— Не женское дело — мужика подгонять. Я сам решу.

Она знала этот тон. Знала, что дальше будет либо ссора, либо холодная тишина. Поэтому не стала спорить. Но внутри что-то сжалось. Не обида — тревога.

Жарким днём она вернулась с работы позже обычного. Ноги гудели, в голове шумело. Она сняла кроссовки, поставила чайник, налила воды и выпила почти залпом. Егор лежал в той же позе, что и утром: мятая футболка, тарелка с семечками, телевизор. Ярик сидел на полу и рисовал мелом на куске картона.

Лера поняла: так дальше нельзя.

— Завтра я снова на смене, — сказала она спокойно. — Надо вечером сходить на рынок, взять картошку и яблоки. Всё заканчивается.

— Ну, сходи, — отозвался он. — Ты знаешь, где подешевле.

— Знаю. Только денег не хватит. Ты что-нибудь нашёл?

— В процессе, — буркнул он. — Не дави, Лер. Всё не так просто.

Она поставила кастрюлю на плиту, достала морковь. Потом села напротив него.

— Егор, у нас осталось две тысячи. Карточка пустая. На неделе нужно платить за квартиру и купить Ярику обувь. Я не справлюсь одна.

Он усмехнулся:

— Ты всегда всё драматизируешь.

— Я просто считаю, — ответила она. — И не хочу больше тянуть всё одна.

Он встал, прошёлся по комнате, остановился у окна.

— А если не найду?

— Значит, надо искать снова. Я тоже не мечтала вставать в пять утра, но встаю.

Он молчал. Потом сказал:

— Завтра схожу к Сане.

— Спасибо, — тихо ответила Лера.

На следующий день он действительно сходил. Вернулся злой.

— Всё занято.

— Зато ты сходил, — сказала она. — Это уже шаг.

Прошли дни. Подработки были редкими. Лера брала дополнительные смены, скрывая усталость. Она не говорила Егору, как тяжело ей приходится. Просто делала.

Однажды вечером пришла свекровь, Тамара Викторовна, с банкой солёных огурцов и мешком советов.

— Лерочка, — сказала она, — мужа нужно не давить, а вдохновлять…

Лера слушала, кивала, но внутри чувствовала пустоту. Она понимала: дело не в словах. Дело в ответственности.

Когда свекровь ушла, Лера села на кухне одна. За окном медленно темнело. Она вдруг ясно поняла: если ничего не изменится, она сломается.

На следующий день она не пошла на дополнительную смену. Вместо этого села с Егором за стол.

— Нам нужно решить, как мы живём дальше, — сказала она. — Или мы вместе, или я больше не тяну одна.

Он долго молчал. Потом сказал:

— Я попробую. По-настоящему.

И в этот раз она поверила не словам, а тому, как он сказал.

Лето продолжалось. Не стало легче сразу. Но в доме появилось движение. А иногда этого достаточно, чтобы не сдаться.

Егор действительно попробовал. Не так, как в кино — без внезапных озарений и победных фанфар, — а неловко, с паузами, с раздражением и сомнениями. Он устроился на ночные смены охранником в небольшой офисный центр на окраине. Зарплата была скромной, график — рваным, но это было что-то. Лера не стала восторгаться, не благодарила слишком громко. Просто сказала:

— Хорошо. Так будет спокойнее.

И правда, спокойнее стало не сразу, но тревога чуть отступила. По крайней мере, цифры в блокноте перестали выглядеть как приговор.

Егор приходил под утро — уставший, молчаливый, с запахом дешёвого кофе и сигарет. Лера к этому времени уже собиралась на работу. Они почти не пересекались: он ложился спать, она уходила. Иногда на столе оставляла ему тарелку с гречкой или записку: «Поешь». Он читал молча, комкал бумажку и убирал в карман, сам не зная зачем.

Ярик первое время радовался:

— Папа теперь работает, да?

— Да, — отвечал Егор. — Работаю.

В этом слове было что-то новое, непривычное. Как будто он снова примерял его на себя.

Но вместе с работой в дом пришло напряжение. Усталость Егора была тяжёлой, колючей. Он раздражался по мелочам, злился, если Ярик шумел днём, когда он спал, мог резко ответить Лере, а потом долго молчать, уткнувшись в стену.

Лера старалась быть аккуратной. Говорила тише, реже просила, больше делала сама. Но внутри росло другое чувство — не тревога, а ожидание. Она ждала, что Егор не просто «походит на работу», а возьмёт на себя ответственность. Не только деньги, но и жизнь.

Однажды вечером, когда Егор был выходной и сидел на кухне, она сказала:

— Ярик растёт. Ему в школу в сентябре — нужны тетради, форма, рюкзак. Давай прикинем, как будем готовиться.

Егор поморщился:

— Опять списки?

— Не списки, — спокойно ответила Лера. — План.

Он молчал, глядя в чашку. Потом неожиданно сказал:

— Я не думал, что так тяжело будет.

— Мне тоже тяжело, — ответила она. — Но я не ухожу от этого.

Это был первый раз, когда они сказали друг другу почти одно и то же.

Через неделю Егор принёс домой деньги. Не конверт — просто аккуратно сложенные купюры. Положил на стол.

— Вот.

Лера посмотрела на них, потом на него.

— Спасибо.

— Это не «спасибо», — буркнул он. — Это… ну… так надо.

Она не стала спорить. Просто убрала деньги в ящик, где лежал её блокнот.

Свекровь пришла снова — уже без огурцов, но с внимательным взглядом.

— Ну что, Егорка, работаешь?

— Работаю, — коротко ответил он.

— Вот и молодец, — сказала она и посмотрела на Леру так, будто хотела проверить, достаточно ли та ценит происходящее.

Лера молчала. Она устала объяснять.

К концу июля стало понятно: одной ночной работой проблему не решить. Егор и сам это понял. Однажды он сказал:

— Я посмотрел вакансии. Есть вариант — склад, дневные смены.

— И?

— Завтра собеседование.

Лера кивнула. Сердце сжалось — не от радости, а от осторожной надежды.

Собеседование он прошёл. Работа была тяжёлой, но стабильной. Впервые за долгое время он стал уходить из дома утром, вместе с Лерой. Они шли до остановки молча, иногда обменивались фразами о погоде, о Ярике, о том, что купить вечером. Это было непривычно — быть рядом.

Однажды вечером они втроём пошли в магазин за обувью для Ярика. Он мерил кроссовки, смешно топал, а Лера и Егор стояли рядом.

— Эти жмут, — сказал Ярик.

— Возьмём другие, — ответил Егор.

И Лера вдруг почувствовала, как внутри что-то отпускает.

Не всё стало хорошо. Они всё ещё ссорились, всё ещё уставали, всё ещё считали деньги. Но в доме появилось ощущение, что жизнь снова движется вперёд, а не стоит на месте.

Однажды поздно вечером, когда Ярик спал, Лера сидела на кухне и пила чай. Егор подошёл, сел напротив.

— Я был неправ, — сказал он тихо.

Она посмотрела на него внимательно.

— В чём?

— В том, что думал, будто можно переждать. Что ты вытащишь.

Она не ответила сразу. Потом сказала:

— Я не хочу быть той, кто «вытаскивает». Я хочу быть рядом.

Он кивнул.

— Я понял.

За окном всё так же шуршал клён, дворник поливал дорожки, и тёплый вечер ложился на город. Лето уходило медленно, оставляя после себя не лёгкость, а опыт. И этого, как ни странно, оказалось достаточно, чтобы начать заново — без громких обещаний, но по-настоящему.