Жаркое лето того года словно сошло с ума.

Введение

Жаркое лето того года словно сошло с ума. Воздух стоял густой, неподвижный, как кисель, и казалось, что даже ночи забыли, что такое прохлада. Асфальт на улице не остывал даже к полуночи, а стены многоэтажек, напитавшиеся солнцем, источали жар, будто раскалённые печи. Люди спали с открытыми окнами, надеясь на хоть какой-то ветерок, но тщетно — город задыхался.

Я лежала в постели, безуспешно пытаясь уснуть. Лист простыни лип к коже, волосы прилипали к вискам. За окном мелькали редкие огоньки — кто-то курил на балконе, кто-то ворочался в темноте, так же страдая от духоты. Рядом тихо посапывал мой муж, Сергей. Уставший, измученный работой, он провалился в сон почти мгновенно, как только коснулся подушки.

Я знала, что ему вставать рано — совещание у начальства, отчёты, какие-то новые проверки. Мы оба жили в постоянном напряжении, но он — особенно. Поэтому я старалась не тревожить его по пустякам.

Но этой ночью «пустяков» не случилось.

Из соседней комнаты вдруг раздался протяжный, жалобный стон. Он прорезал тишину, как нож, заставив меня мгновенно вскочить. Сердце сжалось от дурного предчувствия. Там, в той комнате, жила свекровь — Антонина Павловна.

С тех пор как умер свёкор, она переехала к нам. Сначала временно — «пока не привыкну жить одна», говорила она. Но вот уже третий год она жила у нас, заняв маленькую комнату с видом на внутренний двор. Отношения у нас были… сложные. Не враги, нет — но и подругами нас назвать было бы преувеличением. Я старалась быть терпеливой, ведь это мать моего мужа. А она, как мне казалось, не упускала случая напомнить, что в её доме теперь главная я.

И всё же, услышав тот стон, я не колебалась ни секунды.

— Серёжа, — прошептала я, тронув мужа за плечо. — Проснись, твоей маме плохо.

Он сонно заворочался, пробормотал что-то невнятное, но, услышав тревогу в моём голосе, всё же поднялся.

Так началась та ночь — душная, бесконечная, и ставшая переломной для всей нашей семьи.

Развитие

Сергей, зевая и пытаясь на ходу натянуть рубашку, пошёл в комнату матери. Я последовала за ним, уже чувствуя, как неприятное беспокойство стягивает грудь.

В комнате свекрови горел ночник — маленький фарфоровый абажур с розами отбрасывал тусклый жёлтый свет на стены. Антонина Павловна лежала на кровати, прижав руку к груди, глаза закрыты, дыхание частое, рваное.

— Мама, что с тобой? — Сергей подскочил к ней, сел рядом.

— Ой, сыночек… сердце… — простонала она слабым голосом. — Горит всё внутри… руку ломит… под лопатку отдаёт…

Я подошла ближе. Она и правда выглядела плохо — бледная, испарина на лбу, губы синеватые. Я почувствовала, как во мне включается невестка, хозяйка дома, та, кто должна действовать, когда все остальные теряют голову.

— Нужно вызывать скорую, — сказала я решительно.

— Да, звони, — сразу согласился Сергей, хотя в его голосе прозвучала усталость и страх.

Я бросилась в гостиную, схватила телефон. Набрала «103». Объяснила всё диспетчеру — возраст, симптомы, адрес. Женщина на том конце провода говорила спокойно, уверенно, будто ничего страшного не происходило:

«Бригада уже выехала. Дайте больной таблетку нитроглицерина, положите под язык. И откройте окно, чтобы поступал свежий воздух».

Окно было открыто, но воздух в квартире оставался вязким, тяжёлым, почти неподвижным.

Я вернулась к свекрови, достала из её аптечки маленькую белую таблетку.

— Антонина Павловна, вот, положите под язык. Сейчас станет легче.

Она послушно взяла лекарство, закрыла глаза и тихо застонала.

Прошло несколько минут. Мы сидели молча: Сергей держал мать за руку, я стояла рядом, прислушиваясь к её дыханию и к звукам за окном — где-то вдали лаяла собака, гудел ночной автобус.

И вдруг… всё стихло. Даже её стоны.

Я насторожилась.

— Антонина Павловна? — позвала я.

Она открыла глаза и, как показалось, посмотрела прямо на меня. Этот взгляд — пронизывающий, чуть насмешливый — я запомню навсегда.

— Всё… не помогает, — прошептала она. — Конец мне, деточки…

Сергей судорожно выдохнул.

— Мам, ну не говори так. Сейчас врачи приедут, разберутся.

И тут раздался звонок в дверь.

Мы оба кинулись в прихожую. На пороге стояли двое: врач — сухощавый мужчина средних лет с усталым лицом — и медсестра с сумкой на плече. Оба выглядели так, будто за ночь уже видели не одно «чудо человеческого организма».

— Где больная? — спросил врач без лишних церемоний.

Мы провели их в комнату.

Он быстро осмотрел свекровь, приложил стетоскоп, проверил давление, пульс, посветил фонариком в глаза. Лицо его оставалось невозмутимым.

— Боль отдаёт в руку, под лопатку, да? — уточнил он.

— Да, да, — сразу подхватила она. — И сердце как будто ножом режут…

Он кивнул, достал из сумки электрокардиограф, наложил электроды. Мы стояли рядом, почти не дыша.

Плёнка зашуршала, врач взглянул на неё — и уголки его губ чуть дрогнули.

— Ну что ж… — сказал он, снимая провода. — Сердце у вас, Антонина Павловна, в полном порядке. Давление, как у космонавта. Пульс ровный. Всё замечательно.

Мы с Сергеем переглянулись.

— Как — в порядке? — не выдержала я. — Но ведь ей плохо, она задыхалась!

Свекровь, услышав это, издала ещё один тихий стон и прикрыла глаза.

Врач посмотрел на меня, потом на неё — взглядом человека, которому всё давно ясно.

— Поверьте моему опыту, — сказал он спокойно. — Перед вами абсолютно здоровая женщина. Просто… хорошая актриса.

— Что вы такое говорите?! — вспыхнул Сергей. — Это же моя мать!

— Именно, — невозмутимо ответил врач. — И я понимаю, что в такие случаи верить сложно. Но если хотите, можете сделать анализы, обследование — убедитесь сами.

Он собрал прибор, оставил нам бланк и, коротко попрощавшись, вышел из комнаты. Медсестра пожала плечами и последовала за ним.

Дверь за ними закрылась. Повисла тишина.

Я стояла у кровати свекрови, чувствуя, как во мне борются жалость и раздражение.

— Ну и что теперь? — осторожно спросила я.

Антонина Павловна медленно открыла глаза, посмотрела на сына.

— Вот видишь, Серёженька… я им всем не нужна. Никому. Даже врачу. Умираю — а они говорят, здорова.

Сергей устало провёл рукой по лицу.

— Мам, да никто не говорит, что ты не нужна. Просто… ну, может, ты переволновалась. Жара, давление…

— Конечно, жара, — съязвила я. — В такую духоту даже сердце у здорового заболит.

Свекровь метнула в меня взгляд — острый, обиженный.

— Тебе-то легко говорить. Молодая, холодная, как щука. А у меня нервы, сердце…

Я глубоко вдохнула, чтобы не ответить резко. Сергей посмотрел на меня умоляюще: не начинай.

Но внутри уже что-то зашевелилось — старая, накопленная усталость. Все эти сцены, капризы, жалобы, упрёки… И теперь вот — «умираю».

Я сжала губы, ничего не сказала. Просто повернулась и вышла из комнаты.

Кульминация

Следующие дни в квартире стояла гнетущая тишина.

Антонина Павловна не разговаривала со мной — демонстративно. Если ей нужно было что-то передать, она обращалась только к сыну:

— Серёженька, скажи своей жене, чтобы не пересаливала суп.

Или:

— Серёженька, напомни Наташе, что у меня таблетки заканчиваются.

Я сначала старалась не обращать внимания. Но постепенно эта холодная война начала подтачивать нервы.

Каждый вечер превращался в испытание — я слышала, как она вздыхает, как громко передвигает стул, как нарочито шуршит газетой, когда я прохожу мимо.

Сергей лавировал между нами, как мог.

— Наташ, ну не обращай внимания. Мама просто обиделась, что врач не поверил, — говорил он тихо, когда мы оставались вдвоём.

— Сергей, да это уже не обида, — отвечала я. — Это театр. Она наслаждается ролью страдалицы.

Он только вздыхал. Ему было тяжело — между двух огней.

На четвёртый день после того ночного инцидента я пришла с работы и сразу почувствовала, что в квартире что-то не так.

Воздух был какой-то тяжёлый, пропитанный запахом валерьянки. Из комнаты свекрови доносился слабый стон.

Опять начинается, — мелькнуло в голове.

Я сняла обувь, зашла к ней.

Антонина Павловна лежала в кровати, укрытая до подбородка пледом, лицо бледное, глаза прикрыты.

— Что случилось? — спросила я.

Она чуть приоткрыла глаза и простонала:

— Опять сердце… я сегодня целый день чувствую, как будто ножом под рёбра…

— Вы таблетку принимали?

— Принимала, не помогает… — ответила она, и в голосе послышалась та же интонация, что той ночью.

Я замерла, глядя на неё.

Всё выглядело слишком знакомо — те же слова, те же паузы, даже рука лежит точно так же.

— Может, опять скорую вызвать? — спросила я спокойно, стараясь не показать раздражения.

Она, не открывая глаз, едва заметно кивнула.

— Наверное, стоит… вдруг на этот раз успеют…

Я повернулась, вышла в гостиную, но телефон набирать не стала.

Вместо этого тихо подошла к двери её комнаты и замерла, прислушиваясь.

Изнутри послышалось:

— Серёженька… сынок… где ты… опять одной умирать оставили…

Я прикусила губу. Сергей был на работе — и, похоже, Антонина Павловна этого не знала.

И тут я услышала, как скрипнула кровать, потом лёгкие шаги — она встала.

Я осторожно выглянула из-за угла: свекровь подошла к зеркалу, поправила волосы, вздохнула, достала из шкафа… халат понаряднее.

Потом вернулась в постель, улеглась, и снова закрыла глаза, накинув на себя одеяло.

Внутри меня всё закипело.

Я вошла в комнату и твёрдо сказала:

— Антонина Павловна, вы же не больны.

Она вздрогнула, но быстро взяла себя в руки.

— Что ты такое говоришь? — возмутилась. — Мне плохо, а ты ещё упрекаешь!

— Я только что видела, как вы встали и наряжались, — не выдержала я. — Вам не плохо, вы просто хотите, чтобы все вокруг бегали и жалели.

— Ах вот как! — резко села она. — Значит, я притворяюсь, да? Старуха, значит, симулирует, чтобы вас помучить?!

— Я не говорила, что вы старуха, — ответила я спокойно, хотя голос дрожал. — Но вам нравится, когда вокруг паника. Вам нужно внимание.

Её глаза сверкнули — теперь без следа болезни.

— Конечно! — выкрикнула она. — Потому что иначе никто меня не замечает! Ни ты, ни твой муж, мой сын! Вы живёте, как будто меня нет! Я целыми днями одна, сижу в четырёх стенах! А если бы я умерла — хоть кто-нибудь заплакал бы?

Эти слова пронзили воздух, как удар.

Я замерла. Впервые я увидела в ней не капризную актрису, а женщину — одинокую, обиженную, потерявшую всё.

— Мы… мы не хотели, чтобы вы чувствовали себя ненужной, — тихо сказала я. — Но вы же сами отдалились. Вы всё время обвиняете нас, вместо того чтобы просто… быть с нами.

Она отвернулась к стене.

— Поздно.

Я подошла ближе.

— Не поздно, — сказала я мягко. — Только хватит играть в болезнь. Мы можем просто жить — вместе. Без сцен.

В ответ — молчание. Лишь тихое шуршание пледа.

Я уже собиралась выйти, когда услышала её глухой, усталый голос:

— Ты думаешь, это легко — быть лишней в собственном доме?

Я остановилась у двери.

— Никто не делает вас лишней. Но чтобы вас любили — не надо умирать каждую неделю. Надо просто позволить людям быть рядом.

И вышла.

За спиной стояла тишина — на этот раз настоящая, без вздохов, без стенаний.

Заключение

После того вечера в доме воцарилась тишина — не та, глухая и обидная, что раньше, а иная: спокойная, мягкая, будто после долгого ливня, когда воздух становится чище.

Антонина Павловна перестала стонать по ночам. Не было больше громких «умираю», не звучали тяжёлые вздохи, не требовалось срочных визитов «скорой». Она словно выдохлась — или, может быть, устала играть роль.

Иногда я слышала, как она тихо сидит у окна, глядя во двор, где бегают дети и сушится бельё. Иногда — как смотрит старые фотографии, тихо вздыхая.

Я больше не лезла с расспросами. Мы обе словно заключили негласное перемирие.

Сергей был рад — он боялся, что та ночь станет началом чего-то непоправимого. Но, как это ни странно, именно она стала началом другого — более мирного периода.

Иногда свекровь звала меня на кухню:

— Наташенька, посиди со мной, чайку попьём. Я пирог испекла.

И мы сидели. Разговаривали — о пустяках, о сериалах, о погоде. Она уже не сравнивала меня с «девушками из приличных семей», не жаловалась на судьбу. Просто говорила, как женщина с женщиной.

В тот день, когда Сергей задержался на работе, мы с ней вдвоём ужинали на кухне. За окном шелестел дождь — долгожданный, прохладный.

Антонина Павловна медленно размешивала чай и вдруг сказала:

— Ты, наверное, думаешь, что я ужасная.

Я посмотрела на неё.

— Нет, — ответила я. — Я думаю, что вам было страшно остаться одной.

Она кивнула.

— После смерти Николая я будто перестала существовать. А когда вы меня забрали, я… не знала, как жить в чужом доме. Всё не своё, всё новое. Вот и начала болеть — хоть какой-то повод, чтобы меня замечали.

Я молча слушала.

— А потом поняла, — продолжила она. — Когда человек действительно умирает, ему уже не до зрителей. А я, выходит, просто боялась быть забытой.

Мы долго молчали. Дождь барабанил по подоконнику.

— Вы не забыты, — тихо сказала я. — Просто перестаньте бояться.

Она улыбнулась — устало, но искренне.

— Ну что ж, попробую, — сказала она и налила нам ещё по чашке.

⸻

Прошло несколько месяцев. Жара давно спала, город укутался в первые осенние туманы.

Иногда я вспоминала ту ночь — жаркую, душную, тревожную — и всё никак не могла решить, кем же была тогда Антонина Павловна: актрисой или просто женщиной, которой очень хотелось, чтобы её услышали.

Наверное, и тем, и другим.

С тех пор, когда она начинала жаловаться на сердце, я больше не звонила в скорую. Я просто садилась рядом, брала её за руку и говорила:

— Всё хорошо, я рядом.

И ей, кажется, этого хватало.