Вставай к плите, гости проснулись и хотят горячего!

Восемь утра второго января

— Вставай к плите, гости проснулись и хотят горячего!

Грубый тычок в бок вырвал меня из сладкого, короткого сна, похожего на глоток воздуха перед новым погружением. Я даже не сразу поняла, где нахожусь. В голове шумело, как в плохо настроенном радио, тело было тяжелым, ватным, будто я не спала вовсе, а всего лишь закрыла глаза на пару секунд.

— Время уже восемь! — раздражённо продолжал голос над ухом. — А у тебя тут конь не валялся. Люди солянку ждут. Похмелиться надо!

Я с трудом разлепила глаза. Потолок расплывался, свет из коридора резал зрачки. Вчера я легла в четыре утра. Четыре. После того как перемыла гору посуды, вытерла столы, собрала бутылки, проветрила квартиру, чтобы хоть как-то выгнать запах перегара и табака. Руки до сих пор саднили от горячей воды и моющего средства.

Надо мной нависал Игорь.

Мой муж.

Вид у него был соответствующий утру второго января: опухшее лицо, красные глаза, щетина, которую он называл «брутальной», и выражение вечной обиды на весь мир. Он стоял в одних трусах, почесывая волосатый живот, и смотрел на меня так, словно я была чем-то вроде неисправной бытовой техники.

— Игорь… — прохрипела я, переворачиваясь на спину и пытаясь натянуть одеяло повыше. — Ты время видел? Восемь утра. Второе января. Какие гости? Какая солянка?

Голос был хриплый, чужой. Горло пересохло, во рту — вкус вчерашнего шампанского и усталости.

— Ты же обещал, — добавила я тише. — Ты сказал, что сегодня мы отдыхаем. Что если твои друзья останутся, ты сам всё сделаешь.

Он хмыкнул.

— Обещал, не обещал… — буркнул он и резко сдернул с меня одеяло.

Холодный воздух ударил по коже так, что я вздрогнула.

— Обстоятельства изменились. Пацаны проснулись, трубы горят. Им закусить надо. А я что, баба — у плиты стоять? Это твое дело. Давай, подрывайся. Не позорь меня перед людьми.

И пива холодного из холодильника достань, пока готовишь.

Он развернулся и вышел, даже не оглянувшись. Дверь в спальню осталась открытой.

Из коридора доносился громкий ржач, звон бутылок, мат. Запах перегара смешивался с ароматом мандаринов, хвои и чем-то кислым. Меня передёрнуло. Подступила тошнота.

Я села на край кровати, опустив ноги в тапочки. Пол был холодный. Очень холодный.

Я сидела так несколько минут, глядя в одну точку, и пыталась осознать происходящее.

Меня зовут Лена. Мне тридцать четыре года. Я врач-терапевт в районной поликлинике. Весь декабрь я работала на износ: бесконечные пациенты с температурой, кашлем, осложнениями. Люди злились, кричали, обвиняли врачей во всех бедах. Я приходила домой поздно, без сил, мечтая только об одном — выспаться.

Праздники должны были стать передышкой. Я хотела просто лежать, смотреть фильмы, есть салаты и молчать.

Игорь не работает уже три месяца. Его уволили «за несправедливость начальства». На самом деле — за пьянку и прогулы. Как и с предыдущего места. И с позапрошлого.

С тех пор он лежал на диване, играл в приставку, рассуждал о том, как мир несправедлив к талантам, и периодически звал «пацанов».

Весь этот новогодний банкет оплатила я.

Я купила продукты.

Я готовила.

Я накрывала стол.

Я убирала.

А его друзья… Они пришли 31-го без приглашения. Без подарков. С пустыми руками и громкими голосами.

— Ленусь, ну это же мои братаны! — уговаривал Игорь. — Не будь букой. Праздник же.

И я стерпела. Как всегда. Ради «мира в семье».

Я поднялась и вышла на кухню.

И остановилась в дверях.

Это была не кухня. Это был полигон после бомбёжки.

Гора грязной посуды в раковине возвышалась опасной башней. Тарелки, вилки, кастрюли. На столе — засохшие корки хлеба, лужи от пролитого вина, окурки, воткнутые в тарелки с недоеденным оливье. На полу — пустые бутылки, конфетти, растоптанные шпроты.

За столом сидели трое друзей Игоря. Все — помятые, опухшие, с мутными глазами.

— О, хозяйка! — заорал один, лысый, с татуировкой на шее. — Ну наконец-то! Ленка, давай соляночку! Душа горит!

— И огурчиков солёных достань! — добавил второй, ковыряясь вилкой в банке с грибами. — А то эти кончились.

Игорь сидел во главе стола, развалившись на стуле, как царь на троне.

— Слышала? — сказал он, не поднимаясь. — Давай шустрее. Мужики ждать не любят.

Я подошла к плите. Там стояла кастрюля. Та самая, в которой я вчера варила холодец. Пять литров.

Пустая.

Они сожрали всё. За ночь.

Что-то внутри меня щёлкнуло. Тихо. Но отчётливо.

Я посмотрела на свои руки. Красные, обветренные, без маникюра. Потому что «дорого, лучше купим пива пацанам».

— Солянку, значит? — спросила я тихо.

— Ну да! — гаркнул Игорь. — Чего стоишь? Вода в кране есть, мясо в холодильнике. Вперёд!

В этот момент один из гостей потянулся за сигаретами. Задел локтем вазу с цветами. Мою любимую вазу. Подарок от благодарной пациентки.

Ваза упала.

Разбилась.

Вода растеклась по полу, смешиваясь с грязью и окурками.

— Опа! — заржал гость. — На счастье! Ленка, убери, а то порежемся. И давай быстрее с супом, а то меня сейчас вырвет.

Игорь даже не посмотрел на осколки. Он смотрел на меня. С вызовом.

— Ну? Чего застыла? Тряпку в зубы и убирай!

Ярость.

Она поднялась во мне волной. Горячей, очищающей. Смывая усталость, страх, привычку терпеть.

Я подошла к раковине. Взяла грязную, жирную сковородку с остатками пригоревшего мяса.

Повернулась к столу.

— Жрать хотите? — спросила я громко.

— Ну! — хором ответили они.

— Нате.

Я с размаху швырнула сковородку на середину стола. Жир, мясо, майонез полетели во все стороны, забрызгав их лица и майки.

— Ты что, больная?! — взвизгнул Игорь, вскакивая. — Ты что творишь?!

— Я кормлю гостей! — заорала я. — Горячего хотели? Получайте!

Я схватила ведро с мусором.

— А это — на десерт!

Содержимое ведра вывалилось на стол. Очистки, объедки, пачки.

— ВОН ОТСЮДА! — рявкнула я, схватив швабру. — Минута!

Я махала шваброй, как берсерк. Они вылетали, матерясь, в носках, хватая куртки.

Когда дверь захлопнулась, наступила тишина.

Я стояла посреди кухни. Дышала. Руки дрожали.

Игорь смотрел на меня, бледный.

— Ты пожалеешь, — сказал он.

Я улыбнулась. Спокойно.

— Нет. Теперь — нет.

После

Дверь захлопнулась так, что задрожала люстра. Где-то в подъезде еще долго разносились пьяные вопли и мат, потом — топот вниз по лестнице и хлопок входной двери.

Тишина навалилась неожиданно плотной, почти оглушающей. Только капала вода из перевёрнутой вазы, да где-то на кухонных часах тикала секунда.

Игорь стоял посреди кухни, растерянный, злой, вонючий. С картофельной очисткой на плече и пятном майонеза на груди.

— Ты… — начал он, но голос сорвался. — Ты вообще понимаешь, что натворила?

Я опустила швабру. Руки дрожали, но внутри было удивительно спокойно. Будто что-то наконец встало на своё место.

— Понимаю, — сказала я. — Абсолютно.

Он сделал шаг ко мне.

— Ты меня унизила. Перед пацанами. Ты выставила меня идиотом.

Я посмотрела на него внимательно. Очень внимательно. Как смотрят на пациента, у которого давно запущенная болезнь, и он все эти годы делал вид, что «само пройдет».

— Нет, Игорь, — тихо ответила я. — Это ты себя выставил. Не сегодня. Давно.

Он фыркнул.

— Да ты просто истеричка. Перепила, крышу снесло. Завтра будешь на коленях ползать, прощения просить.

Я медленно покачала головой.

— Завтра ты соберёшь вещи.

Он засмеялся. Громко. Нехорошо.

— Куда это я пойду? Это моя квартира.

Я кивнула.

— Нет. Это квартира моей бабушки. Которую она оставила мне. Ты тут — временно. Как и на всех своих работах.

Он замолчал. Смех оборвался резко, будто его ножом срезали.

— Ты не посмеешь, — сказал он уже тише. — Ты не такая.

— Я такая, — ответила я. — Просто ты раньше не замечал.

Я прошла мимо него в спальню. Достала из шкафа большую спортивную сумку. Ту самую, с которой он когда-то «временно» переезжал ко мне.

Вернулась и поставила её на пол.

— Собирайся.

— Да ты охренела… — прошипел он.

— У тебя есть час. Потом я вызову полицию. Скажу, что ты угрожаешь и находишься в состоянии алкогольного опьянения. Хочешь проверить, поверят ли врачу из поликлиники?

Он смотрел на меня долго. Пытался найти привычную Лену. Ту, которая извиняется. Которая терпит. Которая «не выносит сор из избы».

Не нашёл.

— Ты пожалеешь, — повторил он уже без злости. С пустотой.

— Нет, — сказала я снова. — Это ты пожалеешь. Но не сегодня.

Он собирался молча. Гремел ящиками, матерился себе под нос. Я сидела на кухне, пила воду и впервые за долгое время не чувствовала вины.

Когда дверь за ним закрылась во второй раз — уже навсегда — я не заплакала.

Я открыла окно. Холодный январский воздух ворвался в квартиру, вымывая запах перегара, табака и чужих людей.

Потом я взяла веник. Медленно собрала осколки вазы. Каждый — аккуратно, без суеты.

Ваза была разбита. Но я — нет.

Я поставила чайник. Села за чистый стол. Впервые за много лет — одна.

Часы показывали девять утра.

Впереди был целый день.

И целая жизнь.

Без солянки.

Без «пацанов».

Без страха.