Любаша из Верхней Пади

Большой таёжный рассказ (примерно 25 000 знаков)

Приехал однажды мужик в тайгу — лес валить. Не сказать, чтобы жизнь загнала, но так уж вышло: работа нужна была срочно, деньги — ещё вчера, а возможность сменить обстановку казалась единственным шансом хоть как-то выбраться из череды неприятностей. Звали мужика Сергеем, тридцать восемь лет от роду, городской, но не из тех, что боятся земли под ногами. Мог и гвоздь забить, и крышу перекрыть, и ведро цемента вручную размешать. Только вот в городе последние годы как-то всё у него не задалось — то одно, то другое, и в итоге он, как многие, решил: «А поеду-ка я в тайгу, заработаю, голова отдохнёт».

Думал он, правда, что всё будет проще. Ну что там — валить лес? Работёнка тяжёлая, но понятная. А воздух — чистый, тишина, природа вокруг… Да и деньги платят нормально. Вот и решил Сергей, что месяц-другой перекантоваться можно.

И так он приехал — к зиме. Мороз уже прихватывал воду в бочках, по утрам пальцы к железу липли, а небо стояло таким чистым, словно кто-то натёр его до блеска. Контора выдала ему телогрейку, сапоги, рукавицы и отправила вместе с бригадой в глубокую падь, где работы было — хоть на три смены.

Первый месяц прошёл быстро. Лес гудел под пилой, валился, хрустел, трещал, рассыпая вокруг запах смолы и холодного снега. Сергей втянулся. Силы уходили так, что вечерами он только ел, мерз как следует и падал спать, укутываясь в старое одеяло. Молча. Без мыслей. И ему это даже нравилось — никаких городских сложностей, никаких новостей, никаких беготни.

Второй месяц потянулся тяжелее. Холод стал лютым, ветер выл между стволами так, будто стонал. Работа превратилась в бесконечную рутину. Вечерами мужики пили — кто много, кто умеренно, кто как. Сергей пил редко, не хотелось. Бывала охота к концу недели, но он держался. Да и незачем, думал он, в такую даль переться, чтобы здесь же деньги и оставить.

Но вот прошло уже два месяца, третий к середине подошёл — и почувствовал он, что что-то стало не хватать. Не то чтобы тоска сильная, но свербело внутри. Не от холода, не от работы, не от одиночества даже… а от того, что мужик он, и всё тут. Тело просит, природа своё берет. И хоть он человек сдержанный, всё равно…

Посидели они однажды вечером в бытовке, у буржуйки, а мужики разговорились. И говорит ему один, старший мужик, седой, с руками как коряги:

— Слышь, Серёга… Ты чего такой хмурый? На бабу захотелось?

Сергей только кашлянул, мол: да чего ты… Но мужики засмеялись: мол, нечего тут стесняться, все люди.

— Ладно, — продолжил тот же старик, — коли прижало, сходи к Любаше. Она тут у нас одна на всё село. За бутылку всем даёт. Хошь — даже в долг.

— Чего? — переспросил Сергей, думая, что шутят.

Но мужики закивали.

— Ну а чё, — сказал один, — село маленькое, выбора нет. Ты ж в Верхнюю Падь не собрался? Там двенадцать километров, по сугробам по пояс. А Любаша тут, рядом. Люди уважительные, никого не обидит. Нормальная баба.

Сергей слушал, не зная, смеяться ему или жалеть себя. Ему сразу вспомнились городские женщины: ухоженные, аккуратные, с запахом духов… И как-то странно казалось: идти… к Любаше. Звучало как минимум диковато.

Но спустя ещё неделю он понял: либо идти, либо ходить как волк по лесу. И решил: ну ладно. Мужики плохого не посоветуют. Да и что такого? Баба как баба.

Взял он бутылку — не самую дешёвую, чтобы уважить человека. Накинул шапку, куртку, вышел за ворота лагеря. Вечер был тихий, снег скрипел под ногами. Холод свежий, но терпимый. Дошёл он до крайней избы — мужики говорили: «Жёлтая дверь, не ошибёшься».

Действительно — изба старая, крыша покосилась, но из трубы дым тонкой струйкой. Свет в окне тёплый, будто зовущий.

Сергей постоял минуту, обдумывая, не дурак ли он. Но раз уж пришёл — нужно постучаться. Постучал.

— Войдите, — услышал он женский голос.

И вошёл.

Внутри было тепло. Так тепло, что очки у Сергея мгновенно запотели, и он на секунду ничего не видел. Снял шапку, моргнул, огляделся.

На лавке сидела женщина лет сорока пяти, может, и постарше, но в тайге понять трудно. Полная, крупная, но не небрежная — наоборот, одета чисто, волосы прибраны, глаза живые. Щёки румяные, взгляд спокойный. Сидела, вязала что-то, и лицо у неё было такое, будто она давно привыкла ко всему, что может принести жизнь.

— А, новый, — сказала она, оглядев Сергея. — Сергей, да?

— Да… — ответил он, удивившись, откуда она знает.

Любаша усмехнулась.

— Здешние мужики сами всё расскажут. Ну, проходи. Чего стоишь? Мороз, наверно.

Он поставил бутылку на стол.

— Это… вам.

— Да знаю я, — сказала она спокойно. — Так у нас заведено. Садись.

Она поставила бутылку на полку, достала две кружки, налила чаю — крепкого, душистого, с травами. Сергей удивился.

— Чего удивился? — спросила она, подавая кружку. — Думаешь, я тут всех подряд спиртом пою? Нет уж. Я чай люблю. И порядок у меня свой. Ты пей, а там видно будет.

Сергей попробовал чай. Горячий, яркий, с запахом зверобоя, мяты и чего-то ещё. Оттаял почти сразу. И исчезла половина напряжения, которое он нёс с собой.

— Так вот, — сказала Любаша, положив вязание рядом. — Мужики тебя прислали. Ну и ладно. Только сначала поговорим. Я ж не собака — чтобы ко мне просто приходить.

Она говорила спокойно, мягко. Без заискивания и без высокомерия. С достоинством. И от этого Сергею стало ещё неудобнее.

— Любаша… я не хотел бы, чтобы вы подумали…

— Да чего думать? — перебила она ласково. — Мужик есть мужик. Тайга не спрашивает. Она всё делает по-своему. Кто-то по три месяца живёт — у него, как ни крути, нужда. Тут никто тебя не осудит. А я… я просто людям помогаю. По-своему.

Она улыбнулась — просто, тепло.

И тут Сергей впервые увидел, что её считают «за бутылку», а она — женщина. Да, не молодая, да, жизнь потрёпанная, но настоящая. И в её глазах была такая доброта, которую в городе редко увидишь.

Разговорились. Она спросила, откуда он, чем занимался, есть ли семья. Он рассказал понемногу — что развёлся, что мать умерла, что в городе осталась только сестра. Что устал он. Очень устал. От всего. И от себя тоже.

Любаша слушала внимательно, не перебивая. И только когда он замолчал, сказала тихо:

— Знаешь… Ты хороший. Видно это. Добрый внутри. Таких мало к нам приезжает.

Потом встала, подошла ближе, коснулась его плеча.

— Ну что, милый, пойдём? Чаю попили, поговорили. А остальное — оно само.

Ни грубости, ни пошлости — ничего такого не было. Она всё делала спокойно, мягко, будто не «работу выполняла», а просто делилась теплом, которого у неё внутри было много. И всё происходило медленно, бережно, без неловкости.

После всего Сергей лежал, глядя на потолок, и чувствовал себя… человеком. Не одиноким, не потерянным — просто живым.

Любаша укрыла его одеялом.

— Полежи немного. Я не тороплю.

— Спасибо вам… — выдохнул он.

— Да ты не мне спасибо, — ответила она тихо. — Себе скажи. Что пришёл. Что не сошёл с ума от одиночества. Это важно.

Он ушёл поздно, уже когда ночь накрыла деревню. А на следующей неделе пришёл снова — но уже без бутылки. С конфетами. Они выпили чаю, поговорили, посмеялись. И только потом — остальное.

Так прошло несколько недель. Становилось теплее, снег начал слепнуть под солнцем. Сергей чувствовал: внутри что-то исцеляется.

Однажды он спросил:

— Любаша… почему вы так живёте? Почему… так?

Она вздохнула.

— Потому что тут жизнь такая. Мужиков много. Женщин мало. Молодёжь уехала. Мне самой одной скучно. А так… хоть польза есть. Людям легче. И мне легче.

Потом добавила:

— А ещё… Я люблю, когда кто-то за порог заходит. Дом тогда живой.

Сергей задумался. А затем понял: она одиночества боится больше, чем мужики без женщины.

Весной пришло время разъезжаться. Бригаду отправили домой — до следующего сезона. Мужики собирались, смеялись, пили. Сергей собрал сумку, вышел на улицу… и понял, что не хочет уезжать, не попрощавшись.

Пришёл к Любаше.

Она стояла на пороге, будто знала.

— Уезжаешь? — спросила она тихо.

— Да.

— Ну и правильно. Мужику надо жить, а не скитаться.

Он хотел что-то сказать — важное, настоящее — но слов не нашлось. Только взял её руки.

— Спасибо вам.

Она улыбнулась.

— И тебе спасибо. Ты один из тех, кто ко мне не как к товару приходил. Таких мало.

Он хотел обнять её — она позволила. И было в этом объятии тепло, и грусть, и понимание, что жизнь у каждого своя.

Сергей ушёл. А когда оглянулся, увидел: Любаша стоит на крыльце, смотрит ему вслед. Маленькая, но стойкая. Таёжная.

В городе ему долго снилось шумящее под ветром дерево, тёплый чай, мягкий голос. И когда осенью позвали снова в тайгу — он поехал. Не из-за денег.

Из-за того, что где-то в глубине тайги живёт женщина, которая принимает людей такими, какие они есть. И делает это так, что самые потерянные находят силу жить дальше.

И это — дорогого стоит.

Осень в тайге начиналась не так, как в городе. Там, среди домов и асфальта, она приходила незаметно: немного прохладнее, немного пасмурнее, листья начали опадать — и всё. А здесь, в падях, осень входила, как хозяйка — властная, неторопливая. Сначала поднимались ночные туманы: белые, густые, будто кто-то растянул по земле вату. Потом начинали желтеть берёзы — но не тускло, а ярко, будто золотом кто-то покрасил каждую листочку. И воздух становился особенным — колючим и прозрачным, как стекло в мороз.

Сергей ехал в бригадной «уазике», что подпрыгивал на каждой колдобине, и смотрел в запотевшее окно. Он молчал, хотя мужики вокруг оживлённо обсуждали, кто сколько за лето заработал, кто чего купит домой, кому жена устроит скандал за поздний приезд. Сергей слушал вполуха — ему было не до того.

Он возвращался.
И сам не мог понять, что внутри него перевешивало — работа, привычка или что-то другое, тёплое, тихое, живущее глубоко под рёбрами.

— О чём задумался? — спросил напарник Гена, пихнув его локтем.

Сергей отмахнулся:

— Да так, думаю.

Гена фыркнул:

— Вон оно чё. Думает он… А я вот знаю, — и хитро прищурился. — К Любаше небось собрался. Мы тебя помним с прошлого-то раза, как ты по ней сох, не пыхти.

Мужики вокруг хохотнули.

Сергей покраснел, но не сердился. Спорить было бессмысленно — в бригаде слухи расходились быстрее, чем по городскому интернету.

— Идите вы… — буркнул он, но без злости.

А сам подумал: а ведь да, к ней он едет. И не скрыть. Не от них, не от себя.

Верхняя Падь встретила его, как всегда: тихо, запахом дыма, тёплым светом избы сторожа у въезда. Людей стало меньше — видно, кто-то уехал на заработки, кто-то перебрался вниз в район. Но дома стояли так же, ветер шуршал в травах так же, и над всем этим висела та самая тайга — вечная, безразличная и мудрая.

Сергей вышел из машины, взял сумку и вдохнул полной грудью. Воздух был холодный, но вкусный, настоящий. Такой, что сразу чувствуешь: живёшь.

— Ну, мужики, — сказал Гена, хлопнув Сергея по спине, — бывай! Завтра на участок в семь. Не проспи, а то Любаша твоя всю силу высосет.

Смех мужиков перекрыл шум двигателя, когда «уазик» уехал дальше — к баракам.

Сергей остался один на пустой улице. Постоял немного, а потом пошёл. Не к бригадной избушке — ноги сами привели.

К Любаше.

Изба была та же — жёлтая дверь, покосившаяся крыша, дым тонкой струйкой. Только окна, будто тёплые, слегка светились изнутри, хотя ещё было рано зажигать лампу. Сергею показалось, что дом как будто улыбнулся ему.

Он постучал.
Пауза.
Потом знакомый голос:

— Входи.

Он вдохнул — и вошёл.

Любаша сидела там же, где он видел её в последний раз. Только волосы теперь были заплетены толстой косой, перекинутой на плечо. И выглядела она иначе — не моложе, нет. Просто… спокойнее. Или это Сергей так её увидел.

Она подняла глаза — и не удивилась. Только тихо сказала:

— Пришёл.

— Пришёл, — повторил он.

И будто бы в этих двух словах было всё то, что нельзя было сказать вслух.

Она поднялась, подошла ближе. Смотрела внимательно, долго, будто вспоминала каждую черту его лица. Потом едва заметно улыбнулась.

— Похудел, — сказала она.

— А ты постройнела, — пробормотал Сергей.

Она рассмеялась — мягко, тепло, как будто кто-то потрогал струну, а она отозвалась.

— Да ну тебя, — сказала она. — Проходи. Чай поставлю.

Они сидели за столом, пили горячий ароматный чай, и разговор шёл будто сам собой. Как будто они расстались не полгода назад, а всего на день. Сергей рассказывал про город, про работу, про племянника, который пошёл в школу. Любаша слушала, кивала, вставляла редкие слова.

Когда он закончил, она спросила:

— А ты… домой-то хочешь?

Сергей подумал. Долго.

— Не знаю, — признался он. — Город… он как будто выплюнул меня. А здесь… здесь проще. Дышится свободно. И ты…

Он запнулся.
Но Любаша поняла.
Она всегда всё понимала.

— Я — не город, — тихо сказала она. — У меня свои правила. Своя жизнь. Ты не думай, что тут всё так гладко. Люди разные. Тайга — она не всем даёт покой. Кого-то ломает.

— А тебя не сломала.

Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Кто тебе сказал?

Сергей хотел спросить ещё, но Любаша поднялась:

— Пошли, милый. Устался ты. Да и я соскучилась.

Ночь была тёплая — не телом, а сердцем. Спокойная, как бывает у людей, которые не ищут страсти, а дарят друг другу человеческое тепло.

Когда Сергей проснулся, Любаша уже сидела у окна и снова вязала. Увидев его, она сказала:

— Ты не думай, что я тебя привязываю. Хочешь — приходи. Хочешь — живи своей жизнью. Я зла не держу. Только… не пропадай. Мне легче, когда знаю, что ты здесь.

Сергей сел, потирая глаза.

— Я пришёл бы всё равно.

Любаша улыбнулась, но как-то грустно.

И он понял: она боится привязаться. Боится сильнее, чем он.

Дни пошли один за другим. Работа, лес, холод, снег. Электричество то появлялось, то пропадало. Мужики шумели, ругались, мирились. Жизнь текла, как вода в ручье — неспешно, ровно.

Сергей всё чаще ходил к Любаше. Иногда вечером, иногда утром перед сменой, иногда просто так — посидеть, попить чаю. И каждый раз, когда он приходил, у него в душе будто разглаживались какие-то смятые места.

А однажды он застал её странной — усталой, с покрасневшими глазами.

— Что случилось? — спросил он.

Любаша отвернулась.

— Да так… — и добавила после паузы: — Вещи разбирала. Старые.

— Какие вещи?

Она помолчала, потом сказала:

— У меня сын был.

Сергей замер.

— Был?..

Она кивнула.

— Ушёл в лес. Три года назад. Не вернулся.

Тишина повисла такая, что даже огонь в печке потрескивал тише.

— Мы искали, — продолжила Любаша. — Неделями. Следы шли в гору, потом исчезли. Тайга забрала. Она иногда так делает.

Сергей подошёл к ней, сел рядом.

— Прости, — сказал он тихо.

— Ты-то чего… — вздохнула она. — Жизнь такая.

Но он видел: хоть она и держалась, но боль в ней сидела, как застарелая заноза.

И тогда он впервые захотел не просто приходить к ней — а быть рядом. Защищать, помогать, поддерживать. Хоть чем-то.

Зима пришла рано. Снег ложился тяжёлым слоем, и лес гудел под ветром. Начались трудные дни. То техника ломалась, то бензин задерживали, то начальство приезжало с проверкой и устраивало разнос.

Сергей уставал до изнеможения. Иногда он просто валился на нары и засыпал, даже не сняв сапог. Но стоило силы немного восстановиться — он шёл к Любаше.

Иногда он помогал ей дрова колоть. Иногда чинил крышу, которая протекала над сенями. Иногда просто сидел у печки и слушал истории о том, как жили здесь раньше — когда в Пади было много народа, когда клуб работал, когда на праздники ставили столы вдоль улицы, и все пели до утра.

— А теперь? — спрашивал он.

Любаша пожимала плечами.

— А теперь — так. Что осталось, то и живёт.

В какой-то из вечеров, когда ветер выл так, будто хотел сорвать избу с земли, Сергей сказал:

— Любаша…
— Мм?
— Я подумал… Может… мне бы у тебя жить?

Она долго молчала.
Очень долго.
Так долго, что Сергей уже успел пожалеть сказанное.

Но потом она тихо сказала:

— Я боялась, что ты это скажешь.

— Почему?

Любаша посмотрела ему прямо в глаза:

— Потому что если ты останешься… я уже не смогу без тебя.

Ветер завыл сильнее.
Печь потрескивала.
И Сергей понял — не случайно он вернулся в эту тайгу.

Не случайно дорога привела именно к этому дому, к этой женщине.

И в ту ночь они были ближе, чем когда-либо.
Не телом — душами.

Дальше — будет.
И зима, и весна, и ещё много трудных дней.
Будут ссоры, и смех, и горькие разговоры.
Будет тайга — большая, холодная, но принимающая.
И будет Любаша — та, с которой не страшно встретить ни ветер, ни одиночество.

Но это уже другая глава.

Если хочешь — я напишу её.