Моя мать решила, что твоя квартира — наша гостиница

«Чужая квартира»

— Моя мать решила, что твоя квартира — наша гостиница. Мы переезжаем завтра, а ты не рыпайся, — заявил муж так буднично, будто сообщал прогноз погоды.

Людмила на секунду остановилась, не сразу осознав услышанное. Подъезд был холодный, пахло пылью, старой краской и кошачьим кормом. Где-то сверху хлопнула дверь, раздался чей-то смех. Жизнь вокруг продолжалась, а у неё внутри что-то хрустнуло — тонко, почти неслышно.

— Ты… что сейчас сказал? — медленно произнесла она, сжимая ремешок сумки.

— Ну а что? — Валерий пожал плечами и уже начал подниматься по лестнице. — У тебя же теперь трёшка в центре. Пустует. Мама решила, что это логично. Они с отцом поживут там немного. До лета.

— До лета?! — голос Люды сорвался. — Ты вообще понимаешь, что это МОЯ квартира?

Он остановился на пролёте, тяжело вздохнул и обернулся с выражением мученической усталости.

— Люд, давай без истерик. Мы уже почти пришли. Опять начнёшь?

— Опять? — она горько усмехнулась. — Ты сейчас серьёзно считаешь, что проблема — во мне?

— Я считаю, что ты всё усложняешь, — отрезал он. — Это просто семейный ужин.

— Семейный ужин, на котором меня каждый раз раздавливают, — ответила она. — И ты каждый раз делаешь вид, что ничего не происходит.

В руках у неё была коробка с десертом — купленным на бегу, в хорошей кондитерской. Она знала, что скажут. Знала заранее. Но всё равно купила. Потому что «так надо». Потому что Валера уговаривал. Потому что внутри ещё теплилась наивная надежда: а вдруг сегодня будет иначе?

— Почему ты каждый раз приходишь туда как на расстрел? — раздражённо спросил он.

— Потому что каждый раз всё заканчивается одинаково, — ответила Люда. — Я говорю один раз, а твоя родня — десять. И все — язвительные, как старые радиоприёмники: фонят, даже когда выключены.

Он махнул рукой.

— Уже декабрь, у всех нервы. У мамы вообще давление.

— У неё не давление, — тихо сказала Люда. — У неё хроническое желание всех контролировать.

Дверь квартиры Тамары Ивановны распахнулась так резко, будто за ней стояли и подслушивали.

— А-а-а, пришли… — протянула свекровь, оглядывая Людмилу с головы до ног. Взгляд был цепкий, как у продавца на рынке, оценивающего залежалый товар. — И с покупным десертом… ну конечно.

— Мам, пожалуйста… — начал Валерий, но она уже подняла руку.

— Я просто констатирую факты. У нормальной женщины руки из нужного места. Она может сама приготовить.

«У нормальной свекрови язык не как наждачка», — пронеслось в голове Люды.

— Я выбрала свежий, дорогой, — спокойно сказала она. — Из хорошей кондитерской.

— На маргарине они всё делают, — раздался ленивый голос сбоку.

Оксана. Сестра Валеры. Стояла, опершись на косяк, с кружкой кофе. Лицо скучающее, глаза — с издёвкой.

— Ты бы хоть ютуб открыла, научилась, что ли.

Люда сделала шаг вперёд.

— А ты бы хоть сердце открыла, — сказала она ровно. — Может, тогда подруги тебя до конца не бросали бы. Говорят, после твоего последнего «девичника» половина через заборы перелезала, лишь бы домой сбежать.

Оксана фыркнула.

— Началось…

— Началось, потому что вы не умеете останавливаться, — добавила Люда и прошла в квартиру.

Внутри было тесно и шумно. Людей больше, чем стульев. Какие-то дальние родственники, «соседи по гаражу», племянники, которых она видела впервые. На столе — горы салатов, кастрюли, банки.

Её посадили между Оксаной и Еленой Петровной.

— Чтоб потеснее, — улыбнулась та. — Мы же свои.

— Ну что, Люда, склад твой жив ещё? — протянула Елена Петровна. — Всё накладные перебираешь?

— Да, — кивнула Люда. — А вы что, вакансию ищете? Могу порекомендовать. Там дисциплина строгая, болтать не получится.

— Не дай бог, — хихикнула та. — Хотя, конечно, с такой работой много не заработаешь.

— Зато заработаю спокойствие, — ответила Люда. — Оно дороже.

Она знала: спокойствия сегодня не будет.

Сергей Николаевич поднял рюмку.

— А давайте за Людмилу! Почти миллионерша теперь! Наследство — это вам не шутка. Трёхкомнатная квартира в центре!

Все головы повернулись к ней. Как по команде.

— Это не повод обсуждать мои дела, — сказала Люда. — И это память, а не инвестиция.

— Всё равно вам с Валеркой тесно, — вставила Тамара Ивановна. — Мы с Серёжей могли бы туда временно переехать. До лета.

Люда медленно положила вилку.

— Вы сейчас серьёзно?

— А что такого? — развела руками свекровь. — Мы же семья.

— Семья, которая считает мою квартиру запасным аэродромом?

— Люда! — прошипел Валерий. — Мы договаривались без провокаций.

— Это не провокация, — сказала она. — Это защита границ.

Вечер треснул. Она это чувствовала кожей.

Через неделю ей позвонила Тамара Ивановна.

Голос был приторно-мягкий.

— Людочка, мы тут решили тебе помочь. Ты же занята. Мы съездили в квартиру. Посмотрели. Хорошо там.

— Вы были в моей квартире?

— Ну мы же родня! Валерий дал ключи. Мы чуть-чуть всё обустроим. И поживём.

Люда сбросила звонок. Набрала мужа.

— Ты отдал ключи?

— Люд, ну чего ты…

— Я еду туда.

Дверь была распахнута. Коробки. Куртки. Посторонние люди.

— Соберите вещи, — сказала Люда. — И уходите.

— Мы же стараемся, — обиделась свекровь.

— Вы вторглись, — сказала Люда. — Без разрешения.

— Ты с ума сошла?! — заорал Валерий. — Это мои родители!

— А это моя квартира, — ответила она. — И если вы не уйдёте — я вызову полицию.

В квартире повисла тишина.

И впервые за много лет Людмила поняла: она больше не боится быть «плохой».

Потому что хуже, чем быть удобной и растоптанной, уже не будет.

Тишина длилась всего несколько секунд, но для Людмилы они растянулись, как густая смола. Она слышала, как кто-то в соседней комнате шепнул: «Вот это да…», как за окном проехала машина, как в трубах тихо застонала вода. А ещё — собственное дыхание. Ровное. Спокойное. Непривычное.

— Ты не посмеешь, — первой нарушила молчание Тамара Ивановна. — Полицию? На родных людей?

— Посмею, — сказала Люда. — Потому что вы здесь незаконно.

— Валера! — свекровь резко повернулась к сыну. — Ты слышишь, что она несёт?

Валерий стоял посреди кухни, растерянный, словно его выдернули из привычной роли. Он переводил взгляд с матери на жену и обратно, как ребёнок, которого заставляют выбрать, с кем он пойдёт домой.

— Люд… ну зачем ты так? — наконец выдавил он. — Мы же по-хорошему…

— По-хорошему — это когда спрашивают, — перебила она. — А не когда вламываются и начинают ровнять стены.

Сергей Николаевич кашлянул.

— Слушай, ну чего ты кипятишься? Мы же хотели как лучше. Ты молодая, работаешь, тебе некогда. А квартира пустует.

— Она не пустует, — ответила Люда. — В ней живёт моя память. И моё право решать.

— Да что ты заладила — «моё», «моё»! — всплеснула руками Тамара Ивановна. — В семье всё общее!

— Нет, — спокойно сказала Людмила. — В семье уважают границы. А у вас — только аппетиты.

Валерий шагнул к ней.

— Ты сейчас реально рушишь отношения, — прошипел он. — Ты это понимаешь?

Она посмотрела на него внимательно. Так, как давно не смотрела. Без надежды, без попытки угадать настроение, без желания сгладить углы.

— Нет, Валер, — сказала она тихо. — Я их не рушу. Я просто перестала делать вид, что всё в порядке.

Он открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл слов. И это было страшнее любого крика.

— У вас десять минут, — сказала Люда, глядя на всех сразу. — Потом я звоню.

— Да ты неблагодарная! — взвизгнула Оксана. — Тебе помогать хотят, а ты…

— Ты здесь вообще никто, — отрезала Люда. — И если не выйдешь — пойдёшь вместе со всеми.

Елена Петровна первой начала собирать вещи. Молча. С выражением обиды, смешанной с испугом. За ней зашевелились остальные. Шорох пакетов, глухие удары коробок, нервные вздохи.

Тамара Ивановна тянула до последнего.

— Я тебя такой не воспитывала, — бросила она Валерию.

— А я и не ребёнок, — неожиданно для себя сказал он. Но тут же замолчал, будто испугался собственных слов.

Когда дверь за последним «гостем» захлопнулась, квартира опустела. Стало слышно, как гудит холодильник. Как где-то капает кран.

Люда опустилась на стул.

— Ну и довольна? — спросил Валерий глухо.

— Нет, — честно ответила она. — Но я спокойна.

— Ты унизила моих родителей.

— А они унижали меня годами, — сказала Люда. — Разница лишь в том, что я больше не молчу.

Он прошёлся по кухне, запустил руку в волосы.

— И что теперь? — спросил он.

Она посмотрела на него долго.

— Теперь ты вернёшь мне ключи. Все. И мы поживём отдельно. Подумать.

— Ты хочешь развода? — выдохнул он.

— Я хочу уважения, — ответила она. — Если для тебя это одно и то же — значит, да.

Через месяц Людмила жила в той самой квартире. Без «помощников». Без комментариев. Без чужих тапок у порога.

Она сама выбирала занавески. Сама решала, где будет стол. Сама дышала.

Валерий звонил. Писал. Обещал поговорить с матерью. Просил «не рубить с плеча».

Но плечи у Люды больше не были тем местом, на которое можно было взвалить чужую жизнь.

Иногда быть одной — не страшно.

Страшно — быть удобной.