МАМА, ТЫ МНЕ ПРОТИВНА! ОТ ТЕБЯ ПАХНЕТ

МАМА, ТЫ МНЕ ПРОТИВНА! ОТ ТЕБЯ ПАХНЕТ СТАРОСТЬЮ И БЕДНОСТЬЮ! — КРИКНУЛА ДОЧЬ, ВЫБРАСЫВАЯ МАТЕРИНСКИЙ ПОДАРОК В ОКНО. НО СПУСТЯ ГОД ОНА ОТДАЛА БЫ ВСЁ ЗОЛОТО МИРА, ЧТОБЫ ВЕРНУТЬ ТОТ ДЕНЬ…

Валентина Петровна жила одной мыслью: «Лишь бы у Ирочки всё было хорошо».
Всю жизнь она положила на алтарь дочери. Работала на двух работах, мыла полы в школе, продавала вязаные носки на рынке, лишь бы Ирочка ни в чём не нуждалась.
Ирина выросла красавицей. Амбициозной, жёсткой, стыдящейся своего прошлого. Она уехала в столицу, удачно вышла замуж за бизнесменa и теперь жила в мире, где нет места штопаным колготкам и супу из куриных лапок.

Мать она навещала редко. Раз в год, на свой день рождения, когда Валентина Петровна накрывала скромный стол.
В этот раз Ирине исполнилось 30. Валентина Петровна готовилась месяц. Откладывала с крошечной пенсии, чтобы купить дочке хороший сервиз — «как у людей». И ещё она связала ей ажурную шаль. Белую, невесомую, из дорогой шерсти, на которую копила полгода.

Ирина приехала на дорогом внедорожнике. Вошла в маленькую «хрущёвку», поморщилась от запаха лекарств и старой мебели.
— Ну привет, мам. Давай быстрее, у меня ресторан заказан, муж ждёт.
— Ирочка, доченька, с юбилеем! — Валентина Петровна, дрожа от волнения, протянула ей пакет. — Вот, это тебе. Шаль. Я сама вязала, узор «морозко», помнишь, тебе в детстве нравился? И сервиз чайный, фарфоровый…

Ирина заглянула в пакет. Её лицо перекосилось.
— Мам, ты издеваешься? — холодно спросила она. — Какая шаль? Ты видела меня? Я ношу брендовые вещи! Я хожу в шубах! Куда я надену это… бабушкино творчество? Чтобы надо мной подруги смеялись?
— Но это же шерсть, тепло…
— Тепло?! — Ирина вспылила. — От твоих вещей пахнет нафталином, старостью и нищетой! Мне стыдно это в руки брать! Зачем ты тратишь деньги на этот хлам? Лучше бы себе зубы вставила, смотреть страшно!

Она схватила белую пушистую шаль, скомкала её и… швырнула в открытую форточку.
— Вот там ей и место! Птицам гнёзда вить!
Шаль, кружась, упала в грязную весеннюю лужу под окном.

Валентина Петровна охнула и схватилась за сердце.
— Ира… Как же так?.. Я же с любовью…
— С любовью она… Любовь — это когда ты не позоришь дочь! Всё, я ухожу. Настроение испортила окончательно.
Ирина хлопнула дверью. Валентина Петровна сползла по стене, глотая слёзы, и смотрела в окно, где в грязи лежала её любовь, растоптанная собственным ребёнком.

Ирина уехала. Жизнь закружила её: рестораны, курорты, фитнес. О матери она старалась не думать. «Ничего, перебесится. Позвоню на Новый год», — решила она.
Но на Новый год позвонить не удалось.
Мужа Ирины посадили. Громкое дело, махинации, конфискация имущества.
Всё, что было у Ирины — счета, машины, квартира, драгоценности — было записано на мужа и арестовано.
Она осталась на улице в одной шубе. «Подруги», перед которыми она боялась опозориться шалью, испарились, как только узнали о проблемах.

Ирина скиталась по знакомым месяц. Потом деньги кончились совсем. Гордость пришлось засунуть куда подальше.
Она купила билет на плацкарт и поехала к маме.
«Мама простит. Мама всегда прощает», — думала она, глядя на заснеженные поля.

Она подошла к знакомому подъезду. Сердце колотилось. Она мечтала сейчас только об одном: уткнуться в мамино плечо, поесть её борща и почувствовать то самое тепло, которое она отвергла.
Дверь в квартиру была не заперта.
— Мам? Я приехала! Мам, прости меня!
Тишина. В квартире пахло не лекарствами, а холодом и сыростью.
Ирина прошла в комнату. На столе стояла фотография Ирины в чёрной рамке. И лежала та самая шаль. Постиранная, отбеленная, аккуратно сложенная.
А рядом — свидетельство о смерти.
Даты говорили, что Валентина Петровна умерла через три дня после того юбилея. Сердце не выдержало. Обширный инфаркт.

Соседка, тётя Зина, услышав шаги, зашла в квартиру.
— А, явилась… — сухо сказала она. — Что, прижало?
— Где она? — прошептала Ирина, побелевшими губами.
— На кладбище она. Умерла она от тоски. После твоего отъезда слегла и больше не встала. Всё шаль эту стирала, плакала… Говорила: «Ирочке холодно будет, надо отстирать, вдруг вернётся». Вот, отстирала. Только сама замёрзла навсегда.

Тётя Зина вышла, хлопнув дверью.
Ирина упала на колени перед старым диваном. Она схватила эту шаль. Она пахла порошком и мамиными руками.
Ирина завыла. Страшно, по-звериному.
Она поняла, что больше никогда, НИКОГДА не сможет сказать «прости». Она убила единственного человека, который любил её просто так. Не за шубы, не за статус. А просто за то, что она есть.

Ирина осталась в городе. Она не вернулась в столицу. Она работает продавцом в том самом магазине, где мама покупала ей сервиз.
Она живёт в маминой квартире. Каждый вечер она достаёт из шкафа белую шаль, укутывается в неё и разговаривает с пустотой.
— Мамочка, мне тепло. Мне очень тепло. Только ты меня не слышишь…

Она часто видит во сне тот день. Как она выбрасывает шаль в окно. Она пытается поймать её, кричит, но шаль улетает всё дальше, превращаясь в белую птицу, которая растворяется в небе.

Мораль: Не обижайте матерей. Их сердце — не камень, оно может разбиться от одного жестокого слова. И помните: богатство можно нажить снова, а маму не вернёшь ни за какие сокровища мира. Цените подарки, сделанные с любовью, даже если они кажутся вам «дешёвыми». В них вложена душа, а у души нет цены.

А вы храните подарки родителей, даже если они вам не нужны?

Прошло ещё несколько лет.

Шаль со временем стала тоньше — не от стирок, а от бесконечных прикосновений. Ирина берегла её, как реликвию. Не надевала на улицу — боялась потерять. Это было не просто изделие из шерсти. Это была последняя нить, связывавшая её с матерью.

Каждое утро она проходила мимо зеркала и видела в нём не ту столичную красавицу с глянцевых фотографий, а уставшую женщину с мягким, потускневшим взглядом. И в этом взгляде теперь было то, чего раньше не было никогда, — благодарность. Поздняя. Горькая. Невысказанная.

Иногда в магазин заходили пожилые женщины. В старых пальто, с узелками, с запахом валерьянки и дешёвого мыла. Раньше Ирина бы отвернулась, скривилась, поспешила обслужить «приличного» клиента.
Теперь она всегда улыбалась им первой. Помогала донести сумку. Подсказывала, где дешевле. Иногда — платила за них из своего кармана.

— Спасибо, доченька… — говорили они и гладили её по руке.

Ирина каждый раз вздрагивала. Слово «доченька» резало сердце, как нож.

По вечерам она часто ходила на кладбище. Садилась на скамейку у простого памятника.
— Мам… — шептала она. — Я сегодня никого не унизила. Я сегодня была доброй. Ты бы мной гордилась?

Ветер шевелил ветки берёз. И ей казалось — если прислушаться — она слышит знакомое:
«Ирочка, ты покушала?»

Иногда судьба всё же даёт шанс — но не для того, чтобы вернуть прошлое, а чтобы не повторить его с другими.
Ирина так и не стала богатой. Но она научилась главному — видеть любовь там, где раньше видела «бедность».

И каждый раз, когда кто-то раздражённо отмахивался от родителей, бросал трубку, стыдился их простоты, Ирина мысленно кричала:
«Остановись! Пока не поздно!»

Потому что она знала цену этому слову — поздно.

…Однажды в магазин зашла девочка лет семнадцати. В наушниках, с недовольным лицом, она шла на шаг позади своей матери — маленькой, сутулой женщины в поношенном пальто.

— Мам, ну я же сказала, не надо со мной идти! — раздражённо бросила девочка. — Ты выглядишь как… как из прошлого века.

Ирина замерла. Рука, протягивавшая сдачу, задрожала.

Женщина виновато улыбнулась дочери, словно просила прощения за своё существование. Точно так же когда-то улыбалась Валентина Петровна.

— Возьми лучше вот этот шарф, — тихо сказала мать. — Он тёплый. Я сама вязала…

— Ты с ума сошла?! — девочка вспыхнула. — Мне стыдно это носить!

Ирина не выдержала.

— Простите… — она вышла из-за прилавка. — Можно я скажу?

Девочка недоумённо посмотрела на неё.

— Я тоже когда-то стыдилась своей мамы, — спокойно сказала Ирина. — Считала её бедной, старой, неудобной. Мне казалось, что впереди — целая жизнь, и я всё успею.

Она сглотнула.

— Я не успела.

В магазине повисла тишина.

— Моя мама умерла через три дня после того, как я сказала ей страшные слова. И знаете, что осталось у меня от всей моей прошлой «красивой» жизни? — Ирина мягко улыбнулась. — Вязаная шаль.

Мать девочки побледнела.
— Лена… — прошептала она.

Девочка опустила глаза. Медленно сняла наушники.
— Мам… прости…

Она неуверенно взяла шарф из рук матери. Прижала к груди.

Ирина отвернулась, чтобы они не увидели слёз.

Вечером она снова пришла домой, достала из шкафа белую шаль и, как всегда, накинула её на плечи.

— Мамочка… — прошептала она. — Сегодня я, кажется, спасла кого-то.

За окном шёл снег. Тихо, бережно, словно кто-то сверху укрывал землю тёплым, белым покрывалом.

И в этот момент Ирине показалось — всего на секунду — что в комнате стало чуть теплее.

С того дня Ирина стала замечать: такие сцены повторяются чаще, чем кажется.
Резкие слова. Закатанные глаза. Нетерпение к медлительности, к старым пальто, к «неуместной» заботе.
И каждый раз в ней что-то сжималось — будто сердце пыталось вспомнить боль, чтобы не дать ей исчезнуть напрасно.

Однажды вечером в дверь её квартиры постучали.

Ирина открыла — на пороге стояла та самая женщина из магазина. Одна. В руках — аккуратный свёрток.
— Я… простите, что без звонка, — смущённо сказала она. — Лена просила передать.

Внутри оказался шарф. Тот самый. Чистый, выглаженный.
И маленькая записка неровным почерком:
«Я ношу его. И мне не стыдно. Спасибо, что остановили меня».

Ирина долго сидела на кухне, держа этот шарф рядом со своей шалью.
Две вещи, связанные разными руками, но одной любовью.

С тех пор у неё появился странный ритуал.
Каждый месяц она вязала одну вещь — шарф, варежки, детскую шапочку — и оставляла в коробке у подъезда с надписью:
«Сделано с любовью. Возьмите, если вам холодно».

Люди брали. Иногда — со смущением. Иногда — со слезами.
А однажды рядом появилась записка, написанная детской рукой:
«Спасибо. Моя бабушка теперь улыбается».

Ирина прижала бумажку к груди и впервые за долгие годы заплакала не от боли, а от тихого, светлого тепла.

Она поняла:
она не вернёт маму.
но может продолжить её любовь.

И, возможно, где-то там, за гранью, Валентина Петровна улыбается, глядя, как её «Ирочка» наконец научилась главному —
беречь.