Моя зарплата не для твоих родителей

— Моя зарплата не для твоих родителей, — сказала я мужу, блокируя карту в приложении. И в этот момент мне казалось, что весь мир сжимается в маленьком телефоне, где цифры значат больше, чем слова любви и обещаний. Карта замерла на экране, как будто удивлённо, не понимая, почему её обрубили от чужих рук.

Я тяжело опустилась на диван, ощущая, как ноги будто ватные. Сердце колотилось, будто бешеный поезд, и казалось, что вот-вот вырвется из груди. Пакет с продуктами, который я схватила на скидках, тихонько звякнул — бутылка «Пино Гриджо» напомнила мне, что держаться больше не на чем. Не от жадности, не от того, что я теряю голову, а потому что все точки опоры вокруг меня давно стерлись, как подошвы старых тапочек, валявшихся у двери.

— Опять с пластиковой сумкой, как будто на базаре в девяностых, — пробурчала Ольга Павловна, не отрывая глаз от телевизора.

Я метнула взгляд на свекровь. Она уютно устроилась на диване, будто это была её территория с древних времён. Слово «их» сейчас звучало для меня как чужое: «их диван», «их квартира» — я ощущала себя квартиранткой в собственном доме, а платили за всё почему-то не они, а мы.

— Это не рынок, — вздохнула я, доставая бутылку, чтобы не прятать. — Это «Пятёрочка».

— Бухать с шести — это диагноз, — пожала плечами свекровь, сдержанно потягивая чай с курагой. — Женщина, которая себя уважает, пьёт либо в субботу, либо на похоронах.

— Ну так и живите тогда до субботы, — прохрипела я, уходя на кухню, чтобы хотя бы минут десять быть одной.

Максим опять не пришёл вовремя. Уже третий вечер подряд: то «шеф задержал», то «пробки жуткие», то «надо с Пашкой переговорить, у него кризис». Пашкин кризис, кстати, длится шестой год, а у меня — хроническое раздражение и чувство полной невозможности дышать свободно.

— Я тут, между прочим, пятьдесят лет прожила, — неожиданно воскликнула Ольга Павловна, заглянув на кухню. Словно невзначай, словно хотела напомнить: здесь я — закон, а вы — гости.

— Ну и что? — выдохнула я, перевернув глазом. — Я тут уже девять. Что, скидка на квадратные метры?

— Просто напоминаю, — хмыкнула она. — Чтобы ты не забыла, у кого здесь крышу ставили.

Я закрыла глаза. Знала, к чему это приведёт. В прошлом году, когда умер отец Максима, Ольга Павловна переселилась к нам «временно». «Немного поживёт», — говорил Максим. «Немного» длилось тринадцать месяцев, и я уже перестала удивляться, что теперь эта временность имеет собственные законы.

Я вспоминала тот день, когда распаковывала коробки с бабушкиным сервизом, который пережил все войны и революции. Всё это время я думала: «Вот, сейчас, наверное, всё изменится. Сейчас я смогу просто жить». Но нет. Каждое утро начиналось с этого дивана, с этих взглядов, с этого вечного ощущения, что я — тень в собственной квартире.

В дверях появился Максим. Он вошёл тихо, словно понимал, что сейчас будет что-то неприятное.

— Привет, — сказал он осторожно.

— Ну, наконец-то! — вскочила Ольга Павловна. — Думала, ты уже к Пашке съехал!

Я поставила бокал на стол и выдохнула. Планировали обсудить отпуск в Сочи — я уже выбрала жильё, посмотрела билеты. Но что толку? Всё это сейчас разобьётся об эту бетонную стену под названием «мамочка».

— Максим, — тихо начала я. — У нас будет отпуск или опять новая стиральная машина твоей маме?

— Она сломалась, Анют, — пробормотал он, избегая взгляда.

— Конечно, не специально, — усмехнулась я. — Вовремя всегда ломается что-то — зуб, кран, унитаз в этой проклятой трёшке.

— Ты о чём? — резко спросила Ольга Павловна, глаза округлились.

— О том, что я больше не хочу работать на чью-то старость. У меня своя жизнь, я хочу встретить старость на шезлонге, а не с тазиком, бегая за бельём!

— Неблагодарная, — глухо сказала свекровь. — Максим всегда был хорошим сыном. А ты? Только себя видишь.

— Ну, точно не под дулами автоматов я сюда приехала, — сухо ответила я, наливая себе ещё.

Максим сел между нами, словно на минное поле, выбирая нейтральный табурет.

— Мам, хватит уже. Аня устала…

— Устала? — вскочила свекровь, глаза сверкая. — Я вам тут готовлю, стираю, внуков нянчила бы, если б они были!

Я села на кухонный стул и почувствовала, как всё внутри сжимается. Это не просто усталость. Это ощущение, что я существую в доме, который строился не для меня, что каждый шаг, каждый вздох кто-то проверяет и оценивает.

Я вспомнила, как ещё недавно мечтала о том, чтобы Сочи стал нашим маленьким побегом от этой реальности. Чтобы солнце, море, шезлонги, и никакой чужой деспотии. Но даже мысли об этом теперь казались утопией.

— Анна, ты не понимаешь, — сказал Максим, опуская глаза. — Мама…

— Мама понимает, — перебила я, — только вот «понимать» и «жить» — разные вещи.

Он промолчал. Я заметила, как его плечи напряглись. Иногда мне казалось, что он держит нас обеих в воздухе, и от него зависит, чтобы дом не развалился на части. Но он сам измотан, изранен — а я всё равно чувствую, что здесь я чужая.

Вечер медленно скатывался в ночь. Мы ели молчаливо, стараясь не вступать в очередную битву слов. Но напряжение висело, как густой туман, и каждый звук — звон вилки о тарелку, стук дверцы шкафа — казался катастрофой.

Я поняла, что больше не могу. Не могу жить, словно тень в этом доме, и притворяться, что всё нормально.

— Максим, — сказала я тихо, но твёрдо. — Мы должны что-то менять. Я не хочу, чтобы моя жизнь проходила на фоне чужих амбиций и привычек.

Он посмотрел на меня, глаза усталые, но в них мелькнула искра.

— Я знаю, Аня… — сказал он. — Мы попробуем.

И в этот момент я впервые за долгое время почувствовала, что может быть надежда.

Я допила свой бокал и встала, решив пройтись по кухне. Холодная плитка под ногами будто отражала всё внутреннее напряжение. Вчерашние новости, рабочие сообщения, пустые уведомления — всё это слилось в один шум, который не давал дышать.

— Аня, — снова прозвучал голос Ольги Павловны, мягко, но с угрозой, — ты не оставишь посуду?

— Оставлю, — ответила я, стараясь не повышать голос. — Через пять минут всё будет убрано.

Она покачала головой, словно я нарушила неписаные законы вселенной. Я часто замечала: она умела делать маленькие уколы так, что они оставляли синяк на душе, но без видимых следов на теле.

Я начала мыть посуду, прислушиваясь к звукам квартиры. Каждый стук двери, каждый скрип пола усиливал чувство чуждости. Максим сидел на табурете в гостиной и листал что-то на телефоне. Он пытался сохранять спокойствие, но я видела напряжение в его руках, в плечах.

— Аня, — наконец сказал он тихо, — давай завтра обсудим отпуск. Не сейчас, но завтра. Мы должны что-то решить.

Я кивнула. Но внутри чувствовала сомнение: а будет ли завтра лучше? Сколько ещё «завтра» мы будем откладывать свои мечты за чужими проблемами?

Ночь пришла медленно. Я лёгла на кровать, и мысли крутились в голове, будто стая птиц, которые не могут найти выхода. Вспомнила, как ещё год назад мы с Максимом мечтали о Сочи. Солнце, море, шезлонги… Тогда всё казалось возможным. А теперь — диван, посуда, чужие требования и вечная обязанность быть терпеливой.

Я закуталась в одеяло и закрыла глаза, пытаясь найти внутренний покой. Но покой не приходил. Вместо него — обида, раздражение, усталость, смешанные с непрерывным чувством вины за то, что я чувствую себя плохо, пока другие вокруг счастливы.

На следующий день мы проснулись рано. Максим ушёл на работу, а я осталась одна с Ольгой Павловной. Она уже сидела на диване с чашкой чая и газетой.

— Анна, — сказала она, — если ты собираешься в Сочи, не забудь о том, что дом — это ответственность.

Я села напротив неё. Внутри бурлила ярость, но я старалась говорить спокойно.

— Мама, я понимаю ответственность. Но ответственность не означает, что я должна забывать о себе.

Она посмотрела на меня долго. В её глазах был лёгкий упрёк, смешанный с удивлением: как можно так открыто говорить с человеком, который живёт в её доме?

— Ты молода, — наконец сказала она, — но молодость — это не всегда право быть эгоистичной.

Я вздохнула. «Эгоистичная» — это слово, которое всегда использовалось против меня, словно оправдание чужих требований.

— Я не эгоистична, — тихо ответила я, — я просто хочу жить своей жизнью.

Ольга Павловна замолчала. На минуту мы обе уставились друг на друга, и тишина была такой тяжёлой, что я могла её резать ножом.

Потом я решила заняться делами. Пропылесосила, прибрала на кухне, разложила продукты. Каждое движение казалось механическим, но всё же давало ощущение контроля.

Вечером Максим вернулся раньше обычного. Он выглядел усталым, но на его лице была лёгкая улыбка, как будто он хотел показать: он на нашей стороне.

— Я забронировал жильё в Сочи, — сказал он, усаживаясь рядом. — Всё готово.

Внутри меня что-то дрогнуло. Это была радость, но с оттенком страха: а хватит ли нам сил, чтобы вырваться из этого замкнутого круга?

— Отлично, — ответила я, — но нужно обсудить ещё кое-что…

Мы сели за кухонный стол и начали планировать отпуск. Я рассказывала о пляжах, ресторанах, прогулках. Максим слушал внимательно, иногда кивая, иногда делая заметки на телефоне.

Ольга Павловна тем временем смотрела телевизор, но время от времени кидала на нас взгляды, полные подозрения. Она будто ждала, когда мы забудем о её присутствии и нарушим «правила дома».

Я поняла, что это последний отпуск, который мы можем провести, не оглядываясь на чужие ожидания. И, возможно, после него многое изменится.

Ночь опустилась на город. Я легла в кровать и впервые за долгое время почувствовала лёгкость. Да, завтра будет новый день, новые конфликты, новые разговоры. Но я знала одно: я не могу больше жить в тени.

И, может быть, именно это ощущение свободы — маленькое, хрупкое, но настоящее — станет первым шагом к тому, чтобы вернуть себе жизнь