Жена с тёщей решили провести эксперимент.

Не потому что им было скучно. И не потому что они были злыми. Просто в какой-то момент обе поняли: слов больше не осталось.

Муж — Сергей — пил. Не запойно, не валяясь под забором, но стабильно, уверенно, с философией. Каждый вечер начинался одинаково: «Я только пиво», затем «Ну что ты начинаешь», потом — сон на диване или в спальне с включённым телевизором и пустым взглядом человека, который искренне считает, что у него всё под контролем.

— Он меня не слышит, — сказала жена Лена, глядя в кружку с остывшим чаем.
— Он себя не слышит, — ответила тёща Нина Петровна. — А это хуже.

Идея пришла внезапно. Вернее, она не пришла — она вылезла из какого-то тёмного закоулка интернета, куда Нина Петровна полезла «просто посмотреть новости».

— Лен… — сказала она осторожно. — А ты знаешь, сколько сейчас всего продаётся?

— Мам, я не хочу это обсуждать.
— А зря. Иногда, чтобы мужчина понял, надо… визуально.

Через два дня они стояли в прихожей с огромной коробкой.

— Если соседи спросят — это манекен, — сказала Лена.
— Для витрины, — кивнула тёща. — Очень… анатомической.

Сергей в тот вечер пришёл особенно весёлый. Напевал что-то про молодость, уронил ключи, долго их искал, потом заявил:

— Я вас люблю. Обеих. Но по-разному.

— Вот и отлично, — сказала Лена и помогла ему лечь в спальне. — Спи.

Когда свет был выключен, а Сергей уже начинал тихо похрапывать, эксперимент вступил в фазу реализации.

Они действовали молча. Синхронно. Как спецназ.

Резиновую даму аккуратно уложили рядом. Под одеяло. Голову — на подушку. Всё выглядело… убедительно. Даже слишком.

— Мне уже не нравится, — прошептала Лена.
— Поздно, — ответила тёща. — Наука требует жертв.

Они вышли и затаились за дверью.

Прошло минут десять. Потом пятнадцать.

Сергей зашевелился. Что-то пробормотал. Перевернулся.

И вдруг начал действовать.

— Ой, — прошептала Лена.
— Тсс, — шикнула тёща. — Наблюдаем.

Из спальни донеслось бормотание:

— Лена?.. Ты чего холодная такая?..
Пауза.
— Странная ты сегодня… молчишь…

Затем — характерное шуршание одеяла.

— А что это мы тут делаем?.. — пробормотал Сергей, явно пытаясь сосредоточиться.

В этот момент Лена закрыла лицо руками.

— Я не могу.
— Можешь, — твёрдо сказала тёща. — Ради истины.

Из спальни снова голос, теперь уже удивлённый:

— Подожди…
Долгая пауза.
— А это что?

Сергей сел на кровати. Это было слышно по скрипу матраса.

— Лена?.. — уже трезвее. — Лена, ты что, надулась?

Он дотронулся ещё раз. Потом ещё.

— Так… — сказал он наконец. — Так не бывает.

Включился свет.

Следующие несколько секунд в спальне царила тишина. Абсолютная. Густая.

Потом:

— …ЧТО ЭТО?!

Дверь распахнулась.

Сергей стоял в проёме, бледный, с одеялом на плечах, глаза бегали, как у человека, который внезапно понял, что реальность его догнала.

— Лена. — Он сглотнул. — Почему в нашей кровати… это?

Лена молчала.

— Это эксперимент, — спокойно сказала Нина Петровна, выходя вперёд. — На выявление степени твоего… сознания.

— Я… я думал… — он сел прямо на пол. — Я же не… Я же думал, это ты…

— Вот именно, — сказала Лена. — Ты думал.

Сергей посмотрел на резиновую даму. Потом на жену. Потом на тёщу.

— Я… я трогал…
— Манекен, — уточнила тёща. — Без чувств. Без реакции. Очень похоже, правда?

Он закрыл лицо руками.

— Господи…
— Нет, — сказала Лена. — Просто мы.

Молчание длилось долго.

— Я не такой, — наконец сказал он.
— Сегодня — такой, — ответила она. — Вопрос — каким ты хочешь быть завтра.

Эксперимент удался.

Не потому что был смешным.
А потому что впервые за много лет Сергей был абсолютно трезв — хотя бы в голове.

Резиновую бабу потом выбросили.

А вот выводы — остались.

После той ночи в квартире установилась странная тишина. Не уютная, не мирная — выжидательная. Сергей сидел на кухне, обхватив кружку с остывшим кофе, и смотрел в одну точку. Лена прошла мимо него уже третий раз, делая вид, что занята чем-то крайне важным: то протирала и без того чистый стол, то перекладывала ложки, то просто ходила из угла в угол. Нина Петровна наблюдала за всем этим с видом хирурга, который уже сделал надрез и теперь ждёт, очнётся ли пациент.

— Я не алкаш, — наконец сказал Сергей глухо.
— Мы и не говорили «алкаш», — спокойно ответила тёща. — Мы говорили «пьющий».
— Это разные вещи?
— Для печени — нет. Для семьи — тоже.

Сергей вздохнул и потер лицо ладонями.

— Мне стыдно.
— Хорошее начало, — кивнула Лена. — Но этого мало.

Он поднял на неё глаза — впервые за утро по-настоящему.

— Ты правда думала, что я… с ней?..
— Я думала, что ты настолько не в себе, что не заметишь разницы, — ответила она. — И знаешь что? Я оказалась права.

Сергей вздрогнул, будто получил пощёчину.

— Я не помню, чтобы хотел…
— Вот именно, — перебила Лена. — Ты не помнишь. А живёшь — со мной.

Следующие дни стали для него испытанием похлеще похмелья. Он не пил. Принципиально. Пил воду, чай, ел суп, ходил на работу и возвращался вовремя. Он старался говорить больше, чем обычно, но каждое слово давалось с трудом — словно язык отвык от честности.

Однажды вечером он подошёл к шкафу и увидел коробку. Ту самую. Уже пустую, но всё ещё пугающе узнаваемую.

— Вы… её выбросили? — спросил он.
— Конечно, — сказала Лена. — Некоторые вещи не должны долго оставаться в доме.
— А я? — спросил он тихо.

Нина Петровна посмотрела на него внимательно, оценивающе.

— А вот это зависит от того, сделаешь ли ты выводы. Или просто переждёшь.

Сергей записался к наркологу. Не потому что его кто-то заставил — просто в какой-то момент он понял: хуже, чем та ночь, уже не будет. А значит, можно идти только вверх. Или хотя бы в сторону.

Он начал вспоминать. Медленно. Обрывками. Как часто он приходил «под градусом». Как пропускал разговоры, важные даты, простые просьбы. Как Лена сначала злилась, потом обижалась, потом молчала. А молчание, как оказалось, — самый громкий сигнал.

— Я думал, ты привыкла, — сказал он однажды.
— Я не мебель, Серёжа, — ответила она. — К такому не привыкают. К такому устают.

Прошёл месяц. Потом второй. В доме стало легче дышать. Сергей изменился — не резко, не чудесным образом, а неловко, иногда раздражённо, иногда срываясь в резкие слова, но возвращаясь и извиняясь. Это было непривычно. И потому — ценно.

— Знаешь, — сказала однажды Нина Петровна, наливая чай, — эксперимент был рискованный.
— Ещё бы, — хмыкнул Сергей.
— Но эффективный. Ты впервые увидел себя со стороны.
— В очень… специфическом зеркале.
— Зато не разбилось, — улыбнулась она.

Лена слушала их и думала, что иногда, чтобы сохранить семью, приходится идти на странные шаги. Не красивые. Не правильные. Но честные.

Резиновая баба исчезла, но её тень осталась — как напоминание о границе, за которой уже не смешно.

Сергей больше не пил. Не потому что «нельзя». А потому что понял: следующий эксперимент может быть не таким безобидным. И дверь, которая закрывается однажды, может больше не открыться.

А это — уже не шутка.