Нина стояла в дамской комнате перед большим зеркалом
Не пей из своего бокала
Нина стояла в дамской комнате перед большим зеркалом, обрамлённым тусклыми лампами, и не узнавала женщину, которая смотрела на неё из глубины стекла. Белое платье с вышивкой давило на грудь, словно было сшито не для радости, а для удушья. Корсет стягивал рёбра, дыхание сбивалось, и казалось, что если она вдохнёт чуть глубже — раздастся треск ткани или, что хуже, треск внутри неё самой.
Глаза отражения были потухшими. Не испуганными — именно пустыми. Такими становятся глаза у людей, которые слишком долго терпели и в какой-то момент перестали ждать, что станет легче.
За дверью гремел праздник. Голос тамады, усиленный микрофоном, звенел фальшивой радостью. Гости смеялись, кто-то хлопал в ладоши, слышался звон бокалов. Музыка, смех, крики — всё это было словно по другую сторону стекла, за толстой стеной, отделяющей Нину от жизни.
«Невеста», — подумала она безо всякого чувства.
Она провела ладонями по юбке, пытаясь расправить складки, но пальцы дрожали. Сердце билось слишком ровно, как будто уже устало бояться.
— Соберись, — прошептала она себе. — Ещё немного.
Она подняла глаза — и в этот момент дверь едва слышно скрипнула.
Нина вздрогнула.
В зеркале, за её плечом, появилась фигура. Невысокий, сутулый мужчина в старом тёмном пиджаке. Седые волосы редкими прядями лежали на голове, руки — вечно пахнущие моющим средством — были сжаты перед собой, будто он не знал, куда их деть.
Матвеич.
Он работал в этом ресторане, сколько Нина себя помнила. Когда она была подростком, он вытирал столы на юбилеях её отца, молча кивал, иногда подсовывал лишний пирожок. Всегда был где-то на краю зала — незаметный, словно часть мебели.
— Девочка… — тихо сказал он, не глядя ей в глаза.
Нина обернулась.
— Матвеич? Что вы тут…
— Не пей из своего бокала, — быстро, почти шёпотом произнёс он. — Пожалуйста.
Она замерла.
— Что?
— Твой жених… — Матвеич сглотнул. — Он туда что-то подсыпал. Пока все шумели. Я из подсобки видел. Белый порошок. Из маленького пакетика.
Слова повисли в воздухе, как грязный дым.
— Вы… вы уверены? — голос Нины прозвучал чужим, будто не из её горла.
— Я не слепой, — так же тихо ответил он. — И не первый год здесь. Ты… будь осторожна.
Он сделал шаг назад, уже отступая к двери.
— Матвеич, подождите! — Нина протянула руку, но он уже исчез, аккуратно прикрыв за собой дверь, словно боялся оставить лишний след.
В дамской комнате снова стало пусто. Только зеркало, лампы и её отражение — теперь уже бледное.
Нина медленно опустилась на холодный подоконник. Стекло было ледяным даже сквозь тонкую ткань платья. Она прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать.
«Порошок…»
Мысли рвались, путались, накладывались друг на друга.
Григорий.
Надёжный. Внимательный. Правильный.
Так говорили все.
Он появился в её жизни ровно тогда, когда она уже не ждала ничего. Два года назад, после гибели Сергея, мир для Нины остановился. Сергей — её Сергей — смеялся громче всех, водил старую «девятку» и всегда говорил, что тормоза — для трусов. Тогда грузовик вылетел на встречку. Отказ тормозов, так сказали. Сергей погиб мгновенно.
Нина месяц не говорила. Сидела на диване, смотрела в одну точку. Её кормили с ложки. Отец ходил на цыпочках, не зная, как к ней подступиться.
А потом пришёл Григорий.
Друг отца. Деловой партнёр. Старше её на пятнадцать лет. Уверенный, спокойный, с голосом, в котором всегда звучала уверенность, будто он знал ответы на все вопросы.
Он взял на себя похороны. Он возил отца по врачам, когда у Ивана Николаевича прихватило сердце. Он говорил:
— Нина, тебе нельзя быть одной. Ты сломаешься. Я помогу.
И он помогал. Всё решал. Всё организовывал. Говорил, что ей не о чем думать.
А потом сказал, что женится.
Нина не возражала. Она вообще почти не чувствовала. Какая разница, за кого выходить замуж, если внутри — пустота?
Но порошок в бокале…
Она закрыла глаза.
«Зачем?»
Ответ пугал своей очевидностью.
Она выпрямилась, глубоко вдохнула и вышла из уборной.
В зале было душно. Свет люстр резал глаза. Музыка грохотала. Гости уже были пьяны — кто-то больше, кто-то меньше.
Во главе стола сидел Григорий. Он обнимал её отца за плечи, что-то громко рассказывал. Иван Николаевич смеялся, красный, счастливый. Перед ними стояли два бокала с красными ленточками.
Для жениха и невесты.
Нина подошла и села рядом.
Григорий наклонился к ней, положил руку на её колено под столом и сжал. Не ласково. С предупреждением.
— Ты где пропала? — прошептал он. — Тамада уже нервничает.
— Платье поправляла.
— Ну соберись уже, — улыбнулся он гостям, но его взгляд был холодным. — Потом отдохнёшь.
Тамада поднял микрофон.
— А теперь, дорогие гости, главный тост!
Бокалы поднялись. Григорий взял свой и протянул Нине её.
Она смотрела на игристое. Пузырьки поднимались вверх, весёлые, живые.
Рука дрожала.
— Горько! — закричал зал.
Григорий сделал глоток и кивнул ей.
Нина резко дёрнула рукой.
Бокал выскользнул, напиток пролился на скатерть, потёк на пол.
— Ой! — она вскочила. — Простите!
В зале ахнули.
Не раздумывая, Нина схватила бокал Григория.
— Гриша, давай я из твоего выпью, — сказала она громко, улыбаясь. — На счастье! Пусть будет один на двоих!
На долю секунды его лицо исказилось. Злость вспыхнула и тут же была спрятана.
— Верно! — закричал отец. — Из одного бокала — к долгой жизни!
Гости зааплодировали.
Григорий не мог отказаться.
Он смотрел на Нину, и в этом взгляде было обещание. Не любви. Расплаты.
Она поднесла бокал к губам и сделала глоток.
Ничего.
Григорий сделал следующий.
Прошла минута.
Он нахмурился. Провёл рукой по лбу.
— Душно тут, — сказал он и попытался встать.
Ноги не послушались.
Он сел обратно, тяжело дыша.
— Гриша? — отец обеспокоенно наклонился к нему.
Григорий схватился за край стола. Лицо побелело.
— Мне… плохо…
Гости замолчали.
Через несколько секунд он рухнул на пол.
Крики. Паника. Кто-то звал «скорую».
Нина стояла, глядя сверху вниз, и впервые за два года чувствовала что-то кроме пустоты.
Это был страх.
И — странным образом — облегчение.
Позже, уже в больнице, врач скажет: сильнодействующий препарат. В больших дозах могло быть хуже.
Следователь будет задавать вопросы.
Матвеич исчезнет — как будто его никогда и не было.
А Нина впервые скажет «нет».
И это будет началом её жизни.
Скорая приехала быстро — слишком быстро для праздника, который ещё минуту назад гремел музыкой. Белые халаты, носилки, запах нашатыря и резкий холод, который словно разрезал перегретый зал. Григорий был в сознании, но взгляд его плыл, речь распадалась на обрывки. Он всё время пытался что-то сказать Нине, тянул к ней руку, но пальцы не слушались.
— Это… ошибка… — выдавил он, когда его перекладывали на носилки. — Нина… ты…
Она не подошла.
Иван Николаевич метался, хватал врачей за рукава, кричал, что у зятя сердце, что он «здоровый был, как бык». Тамада стоял в стороне, растерянно сжимая микрофон, гости шептались, кто-то уже снимал происходящее на телефон.
Нина сидела на своём месте. Колени подкашивались, но внутри было странно спокойно. Как будто буря, которая много лет гремела где-то под кожей, наконец прорвалась — и теперь осталась только тишина.
— Нина! — отец подбежал к ней. — Ты что сидишь? Поехали в больницу!
Она подняла на него глаза.
— Пап, я не поеду.
Он опешил.
— Как это — не поедешь? Это же твой муж!
— Пока ещё нет, — тихо ответила она.
Слова прозвучали просто, без надрыва. Но Иван Николаевич отшатнулся, словно она его ударила.
— Ты с ума сошла? — прошептал он. — Сейчас не время для капризов.
— Это не каприз, — сказала Нина и впервые за долгое время почувствовала, что говорит правду.
Отец посмотрел на неё внимательно — будто впервые за много месяцев действительно посмотрел. Увидел не «бедную девочку, которую надо спасти», не «удобную невесту», а взрослую женщину с чужим, холодным взглядом.
Он ничего не сказал. Только махнул рукой и побежал за носилками.
Следователь пришёл на следующий день.
Молодой, аккуратный, с усталым лицом. Он представился, сел за кухонный стол, положил диктофон.
— Нина Ивановна, — начал он мягко. — Нам нужно задать вам несколько вопросов.
Она кивнула.
— Вы вчера пили алкоголь?
— Немного. Один глоток. Из бокала Григория.
Следователь поднял брови.
— Почему из его?
Нина помолчала секунду.
— Потому что из своего я пить не хотела.
— Почему?
Она посмотрела ему прямо в глаза.
— Потому что мне сказали, что туда что-то подсыпали.
В комнате стало тихо.
— Кто сказал? — осторожно спросил он.
— Работник ресторана. Пожилой мужчина. Матвеич.
— Вы знаете его фамилию?
— Нет.
— Можете описать?
Она описала. Следователь записал.
— Вы понимаете, Нина Ивановна, — сказал он, — что это серьёзное заявление?
— Понимаю.
— И понимаете, что если это не подтвердится…
— Я не лгу, — перебила она. — И я не ошибаюсь.
Он вздохнул.
— Хорошо. Мы проверим персонал, записи камер, экспертизу. Пока что состояние Григория Сергеевича стабильное. Но препарат… скажем так, не безобидный.
Он выключил диктофон.
— Можно личный вопрос?
Нина пожала плечами.
— Вы хотели выходить за него замуж?
Она задумалась.
— Я думала, что должна.
Следователь кивнул. Он видел такие ответы. Слишком часто.
Матвеича не нашли.
Ни в тот день, ни на следующий. В списках персонала его фамилия значилась, но телефон был отключён, а по адресу регистрации давно жили другие люди. Словно он растворился.
— Такое бывает, — сказал следователь. — Люди уходят, не оставляя следов.
Нина знала: он ушёл не просто так.
Григорий пришёл в себя через два дня.
Он требовал Нину. Кричал. Угрожал врачам, что «разнесёт эту богадельню». Но когда она всё-таки вошла в палату, он замолчал.
— Ты… — голос был хриплым. — Ты что наделала?
— Я спасла себя, — спокойно ответила она.
— Ты понимаешь, что теперь будет? — он попытался приподняться, но снова упал на подушки. — Ты всё разрушила.
— Нет, — сказала Нина. — Ты всё разрушил. Я просто перестала мешать.
Он смотрел на неё с ненавистью. Без маски. Без улыбки.
— Думаешь, ты победила? — прошипел он. — Ты без меня никто. Твой отец…
— Мой отец взрослый человек, — перебила она. — И это его жизнь. А моя — моя.
Она развернулась и вышла.
Больше она его не видела.
Иван Николаевич не разговаривал с ней почти месяц.
Он был зол, раздавлен, унижен. Сделка сорвалась. Репутация пострадала. Люди шептались. Он винил Нину — не вслух, но взглядом, молчанием, тяжёлым вздохом.
А потом однажды вечером он сел напротив неё.
— Этот твой… Григорий, — сказал он медленно. — Следователь сегодня приходил. Сказал, что дело не закрыли.
Нина молчала.
— Я не хотел слушать, — продолжил отец. — Мне было удобно думать, что ты просто… испугалась. Но… — он сглотнул. — Если бы ты выпила из того бокала…
Он не договорил.
— Прости, — сказал он наконец.
Это было всё, на что он был способен. Но для Нины этого хватило.
Она уехала.
Сняла маленькую квартиру на окраине города. Устроилась на работу — обычную, без «связей». По вечерам долго гуляла, училась снова чувствовать — холод, ветер, запах кофе, музыку в наушниках.
Иногда ей снился Сергей. Он смеялся и говорил:
— Ну наконец-то.
Иногда снился Матвеич. Он стоял в стороне и кивал, как тогда, много лет назад, протягивая пирожок.
Она не знала, куда он исчез. Но знала: он появился ровно тогда, когда был нужен.
И этого было достаточно.
Однажды утром Нина проснулась с мыслью, которая больше не пугала:
«Я жива. И это — моя жизнь».