Мы задали нашей дочке простой, почти шутливый вопрос.

Мы задали нашей дочке простой, почти шутливый вопрос.

Ей было два с половиной года — тот возраст, когда слова ещё иногда путаются, зато уверенность в ответах бывает по-взрослому твёрдой.

— Сколько людей живёт у нас дома? — спросила мама, улыбаясь и заранее зная ответ.

Вопрос казался очевидным. Мы даже не обсуждали его между собой, потому что всё было ясно.

Четыре.

Мама.

Папа.

Дочка.

И младший братик, который появился совсем недавно и пока ещё больше спал, чем бодрствовал.

Дочка на секунду задумалась. Она сидела на ковре в гостиной, окружённая игрушками: деревянными кубиками, мягким зайцем с одним ухом и куклой, у которой уже давно потерялась одна туфелька. В комнате было тихо — только из кухни доносилось мерное тиканье часов и слабый запах свежезаваренного чая.

Она подняла голову, посмотрела прямо на нас и уверенно сказала:

— Пять.

Мы с мужем переглянулись и улыбнулись.

Ну конечно. Пять.

— Пять? — переспросил папа, нарочно удивившись. — А кто пятый?

Мы уже придумали ответ за неё.

Наверное, кот. Наш старый полосатый кот, который жил с нами дольше, чем дети, и считал себя полноправным хозяином квартиры. Он действительно был членом семьи — со своим характером, привычками и правом спать на чьей угодно подушке.

Или, может быть, она посчитала бабушку, которая часто приходила и иногда оставалась с ночёвкой.

Или просто ошиблась.

В конце концов, ей всего два с половиной года.

Мы ждали, что она сейчас рассмеётся или начнёт перечислять кого-то из знакомых.

Но она не засмеялась.

Она серьёзно посмотрела на нас — так серьёзно, как могут смотреть только маленькие дети, когда уверены, что взрослые чего-то не понимают.

— Нет, — сказала она спокойно. — Не кот.

Мы снова переглянулись.

— Тогда кто? — мягко спросила мама.

Дочка начала загибать пальчики.

— Мама, — сказала она и загнула первый палец.

— Папа, — второй.

— Я, — третий.

— Братик, — четвёртый.

Она остановилась.

Мы ждали пятого пальца.

Она посмотрела на свою ладошку, потом на нас, потом в сторону коридора, где было полутемно, потому что свет там никто не включал.

— И ещё… — тихо добавила она.

В комнате повисла пауза.

— Ещё кто, солнышко? — спросил папа, стараясь, чтобы голос звучал легко и без тени беспокойства.

Дочка пожала плечами — так, как пожимают плечами взрослые, когда не понимают, почему задают очевидный вопрос.

— Он, — сказала она.

— Кто «он»? — уточнила мама.

Дочка нахмурилась, словно ей было трудно подобрать слова.

— Он там живёт, — сказала она и указала пальчиком в сторону коридора. — Всегда там.

Мы снова улыбнулись, но улыбка получилась чуть менее уверенной.

— Там шкаф, — сказала мама. — И куртки. И ботинки.

— И он, — упрямо повторила дочка.

Мы решили не придавать значения.

Дети фантазируют.

Придумывают друзей.

Видят то, чего нет.

Вечером мы уложили её спать, как обычно. Она долго ворочалась, потом попросила воды, потом ещё раз одеяло поправить. А уже засыпая, вдруг тихо сказала:

— Не забудьте сказать ему «спокойной ночи».

— Кому? — автоматически спросил папа.

— Пятому, — прошептала она и закрыла глаза.

В ту ночь мы долго не могли уснуть.

Коридор казался слишком длинным.

Тени — слишком густыми.

А квартира, в которой мы жили уже несколько лет, вдруг показалась незнакомой.

На следующий день мы снова спросили её.

— Кто живёт у нас дома?

— Пять, — уверенно повторила она.

— А пятый кто?

— Он, — сказала она. — Он хороший. Просто не любит, когда на него смотрят.

После этого разговора мы больше не спрашивали.

Но иногда, проходя мимо коридора, нам казалось, что там кто-то есть.

И каждый раз мы вспоминали, как уверенно маленькая девочка сказала:

— Пять.

Потому что дети иногда знают больше, чем мы готовы услышать.

После того разговора мы старались жить как обычно.

Работа, заботы, детский сад, бессонные ночи с младенцем. Повседневность постепенно приглушила тревогу, словно всё произошедшее было всего лишь странным совпадением, детской фантазией, на которую мы поначалу отреагировали слишком серьёзно.

Но полностью забыть не получилось.

Иногда дочка разговаривала сама с собой. Не так, как дети обычно бормочут, играя, а будто вела диалог — делала паузы, слушала, отвечала. Если мы спрашивали, с кем она говорит, она отвечала без колебаний:

— С ним.

Сначала мы списывали это на воображаемого друга. Психологи говорят, что это нормально. Даже полезно. Воображаемые друзья помогают детям осмысливать мир, выражать эмоции, справляться со страхами.

Но что-то не сходилось.

Она никогда не придумывала ему имя.

Никогда не описывала, как он выглядит.

И никогда не играла с ним «вместе» — он не ел с ней из игрушечной посуды, не катался на машинках, не укладывал кукол спать.

Он просто был.

Иногда она оставляла для него место на диване.

Иногда просила не включать свет в коридоре — «ему так лучше».

Иногда говорила:

— Тише, он спит.

Мы старались не показывать тревогу. Но между собой начали шептаться всё чаще.

— Может, она слышит соседей?

— Может, ей просто нравится пугать нас?

— Может, мы сами всё накручиваем?

Однажды вечером, когда дочка уже спала, а братик наконец уснул после долгого плача, мы сидели на кухне и пили чай. В квартире было тихо. Даже кот куда-то пропал — что было странно, потому что он обычно дежурил рядом с холодильником.

И тогда мы услышали звук.

Не шаги.

Не скрип.

А будто кто-то очень медленно выдохнул — глубоко и устало.

Мы замерли.

— Ты слышал? — прошептала я.

Муж кивнул.

Звук доносился из коридора.

Мы встали одновременно, словно по команде. Свет включать не стали — почему-то оба вспомнили слова дочери: он не любит, когда на него смотрят.

Коридор был пуст.

Обычный.

Наш.

Но ощущение присутствия было таким плотным, что, казалось, его можно потрогать руками.

С той ночи мы начали замечать мелочи.

Вещи оказывались не на своих местах.

Дверь в коридор иногда была приоткрыта, хотя мы точно её закрывали.

Кот перестал туда заходить вообще — он останавливался на пороге, шипел и уходил.

А дочка… дочка была спокойна. Даже слишком.

— Он следит за братиком, — сказала она однажды. — Чтобы ему ничего не снилось плохого.

— А тебе? — осторожно спросила я.

Она улыбнулась.

— Мне он уже всё рассказал.

Я не стала уточнять, что именно.

Прошло несколько месяцев.

Мы привыкли жить с мыслью, что в доме есть кто-то ещё. Не вслух. Не осознанно. Но глубоко внутри.

А потом наступила ночь, когда братик внезапно перестал дышать.

Всего на несколько секунд. Но этих секунд хватило, чтобы мир рухнул.

Мы вскочили, схватили его, закричали, начали трясти, плакать, не понимая, что происходит. И в тот момент, когда паника достигла пика, он вдруг вдохнул. Резко. Громко. И заплакал.

Мы рыдали вместе с ним.

И тогда из детской раздался спокойный голос дочки:

— Я же говорила, он следит.

Мы посмотрели друг на друга.

В ту ночь мы впервые сказали вслух:

— Спасибо.

Мы не знаем, кто он.

Мы не знаем, откуда он.

И не знаем, сколько ещё он будет с нами.

Но если наша дочь говорит, что нас пятеро, мы ей верим.

Потому что иногда семья — это не только те, кого видно.