Да, я жена. Но наша семья — не проходной двор.

— Да, я жена. Но наша семья — не проходной двор. Руки прочь от моей квартиры, это не ваш филиал!

Катин голос прозвучал неожиданно твёрдо — даже для неё самой. В нём не было крика, истерики или надрыва. Только усталость, густая, как зимний воздух в подъезде, и холодная решимость человека, у которого наконец закончились оправдания.

— Ты опять решила за меня всё?! — Дима влетел на кухню так, будто его кто-то толкнул с разбега. Он хлопнул дверцей холодильника, даже не заглянув внутрь, и уставился на Катю с таким выражением, будто она лично оскорбила всю его фамилию до седьмого колена. — Ты вообще понимаешь, что делаешь?

Катя медленно подняла глаза от кружки чая. Чай давно остыл, но она продолжала держать кружку в руках, будто это был последний якорь, который удерживал её от взрыва. Она вдохнула — глубоко, через нос — и ответила спокойно, с тем самым фирменным холодком, который появлялся у неё только в крайних случаях, когда терпение уже на последнем издохе.

— Я ничего не решала, Дим. Я просто забрала свои ключи. Потому что мне надоело приходить домой и обнаруживать тут твою маму без предупреждения. Иногда — сюрприз — даже тебя тут нет, а она уже успела провести ревизию и мысленно поставить мне двойку за «поведение».

Дима вспыхнул, как спичка.

— Ты всё драматизируешь! — выпалил он. — Мама вообще-то помогает! Она переживает! Она видит, что мы… ну… что тебе тяжело.

— Тяжело? — Катя усмехнулась. Не зло, а устало. — Мне тяжело, да. Особенно когда взрослая женщина ходит по моей квартире с выражением лица «сейчас я вас всех тут построю», а ты стоишь рядом, как школьник, который боится, что его поставят в угол.

Дима открыл рот, собираясь что-то сказать, но в этот момент из коридора раздался характерный стук каблуков — уверенный, громкий, с вызовом. Такой звук не просто объявлял о чьём-то появлении. Он заявлял о праве. О власти. О присутствии человека, который привык, что его слушают.

— Ой, да ладно вам, — донёсся голос Тамары Ивановны из прихожей. — Я всё слышу, между прочим. И сразу скажу: если я захожу, значит, у меня есть ключ. Который мне дал МОЙ сын. И если у вас тут бардак, то спасибо, что не стыдно хоть перед роднёй.

Катя втянула воздух сквозь зубы.

Началось.

Она сидела на старом деревянном табурете, который достался ей ещё от бабушки, и сжимала кружку так, словно пыталась ею согреть собственные нервы. За окном был февраль — тот самый, московский, серый и уставший. Снег уже давно потерял всякую иллюзию чистоты, превратившись в грязную кашу у обочин. Люди ходили с лицами «не трогай меня, я уже на пределе». И Катя идеально вписывалась в эту атмосферу.

— Ну привет, — сказала она, когда свекровь наконец появилась на кухне, даже не удосужившись нормально поздороваться и не сняв шарф. Шарф висел на Тамаре Ивановне, как знамя — символ власти и постоянной готовности к наступлению. — Мы тут как раз обсуждали, почему ты считаешь, что можешь приходить в любой момент.

— Потому что я мать, — резко ответила Тамара Ивановна, даже не подумав смягчить тон. — И я переживаю. Я, между прочим, вижу, что вы живёте… ну, так себе. Тесно, неуютно. Девочка явно не справляется. Да и запах на кухне такой… домашний, что ли. Простенький.

Катя усмехнулась чуть громче, чем планировала.

— «Домашний» — это плохо?

— Это дёшево, — отрезала свекровь. — Вот сегодня заходила — у вас овощи на подоконнике стоят. Овощи. Ты что, огород тут развела?

— Да, — спокойно ответила Катя. — Захочу — и козу заведу. Это моя квартира.

Дима закашлялся, будто подавился воздухом.

— Кать, ты можешь не…

— Что «не»? — Катя резко повернулась к нему. — Не говорить правду? Или не напоминать, что я вообще-то хозяйка этой квартиры?

Тамара Ивановна скрестила руки на груди, всем видом демонстрируя, что она здесь главная.

— Хозяйка, да. Только семья — это не одна ты. И раз вы женаты, значит, решения должны быть общими. А я, как старший человек—

— Как старший человек ты могла бы научиться стучаться, — перебила Катя.

Молчание, которое повисло в комнате, было густым и липким, как пар над кастрюлей с кипящей водой. Оно давило, обжигало, не давало нормально дышать.

И самое мерзкое заключалось в том, что Катя понимала: эта ситуация не новость. Она знала, на что подписывается, когда выходила замуж за Диму. Знала, что он мамин мальчик. Что решения даются ему мучительно долго. Что он часто путает уверенность с удобством. Знала — но надеялась, что её любовь, её спокойствие, её готовность договариваться как-то это компенсируют.

Наивная.

Она вспомнила свадьбу. Ту самую, о которой до сих пор было больно думать. Она мечтала о маленькой росписи, паре друзей, тихом ужине. Но всё превратилось в банкет «на восемьдесят персон». Половину гостей Катя видела впервые в жизни. Люди подходили, разглядывали её оценивающим взглядом и говорили: «Ну, удачи тебе, деточка». Как будто она — не человек, а приложение к Диме. Галочка в списке достижений: «сын женился».

Тогда она впервые почувствовала себя лишней на собственном празднике.

И вот теперь — дома, в своей квартире — она чувствовала то же самое.

— Тамара Ивановна, — сказала Катя наконец. Медленно. Чётко. — Я устала. Правда устала. От давления, от комментариев, от ваших «советов», от того, что вы постоянно проверяете, соответствую ли я вашим стандартам. Но я никому ничего не должна. Ни вам. Ни вашему представлению о том, какой должна быть «правильная жена».

Свекровь подалась вперёд, глядя на Катю как хирург на пациента, который вдруг осмелился возразить.

— Ты ещё молодая. Ты просто не понимаешь, — сказала она холодно. — Я хочу, чтобы вам было лучше. Чтобы вы жили по-человечески. Вот квартира эта — маленькая. А дети? Ты вообще думаешь о будущем?

В груди у Кати поднялась горячая волна.

— Вот вы всё про детей, семью, жизнь… А спросить, чего хочу я, вам в голову не приходит?

— Девочка, — закатила глаза Тамара Ивановна, — в твоём возрасте люди не знают, чего хотят.

— Зато отлично знают, чего не хотят, — отрезала Катя. — И я не хочу, чтобы вы хозяйничали у меня дома.

Дима наконец вмешался. Тихо. Неприятно тихо.

— Кать… ну давайте не будем ссориться…

— А как не будем? — резко спросила она. — Пока ты молчишь? Пока твоя мама решает за нас? Пока меня учат жить?

Он опустил глаза и начал ковырять ногтем край стола.

И в этот момент Катя поняла самое страшное: в нём не было злости. Не было протеста. Только привычка подчиняться тем, кто громче.

Тамара Ивановна, почувствовав своё превосходство, сказала решающим тоном:

— Мы с Димой решили так: квартиру продаём. Покупаем просторную. Всем будет хорошо. Деньги — в семью. Ты согласна?

Катя засмеялась. Тихо. Опасно тихо.

— «Мы с Димой решили»? — переспросила она. — А я где?

— Ты часть семьи, — пожала плечами свекровь. — Но решают старшие.

Катя встала.

— Тогда слушайте. Продавать я ничего не буду. И подписи ставить не собираюсь. Это мой дом. И мои решения.

— Это не твоё решение! — выкрикнула свекровь.

Катя шагнула ближе.

— Тогда вам придётся с этим смириться.

И в этот момент она точно поняла: назад дороги нет.

Дима поднял на неё растерянный взгляд.

— Кать… ну может… подумаем?

Она посмотрела на него — и он замолчал.

Он был не злым. Просто слабым.

А слабые всегда выбирают сторону, где меньше сопротивления.

После этих слов в кухне стало особенно тихо. Не той неловкой тишиной, когда люди не знают, что сказать, а тяжёлой, окончательной — когда уже всё сказано, и дальше можно только ломать или уходить.

Катя стояла, опершись ладонями о стол. Она чувствовала, как внутри у неё что-то окончательно встаёт на место, будто долго шатавшаяся конструкция наконец нашла опору. Страха не было. Ни капли. Только ясность.

Тамара Ивановна первой нарушила молчание.

— Ну и прекрасно, — произнесла она с ледяной усмешкой. — Значит, ты выбираешь войну. Только не думай, что ты её выиграешь.

Катя медленно выпрямилась.

— Я ничего не выбираю. Я просто перестаю позволять.

— Позволять? — свекровь усмехнулась. — Девочка, ты живёшь с моим сыном. И если ты думаешь, что можешь диктовать условия…

— Я могу диктовать условия в своей квартире, — спокойно перебила Катя. — И в своей жизни тоже.

Дима дёрнулся, будто хотел что-то сказать, но так и не решился. Он переводил взгляд с матери на жену, как человек, попавший между двух поездов, и никак не мог понять, что оба уже тронулись.

— Мам, может, правда… — начал он неуверенно. — Может, давай не сейчас…

Тамара Ивановна резко повернулась к нему:

— Вот только не начинай. Я всё это делаю ради тебя. Ради вашей семьи. А она… — кивок в сторону Кати был полон презрения, — ведёт себя так, будто мы ей враги.

Катя усмехнулась.

— Нет, вы не враги. Вы просто привыкли, что всё происходит так, как удобно вам. А я — неудобная.

Свекровь прищурилась:

— Знаешь, чем заканчивают такие «удобные» жёны?

— Да, — кивнула Катя. — Свободой.

Это было слишком.

— Собирайся, — резко сказала Тамара Ивановна, глядя на сына. — Мы уходим. Пусть подумает. Очень быстро одумается, когда поймёт, что без семьи она никто.

Катя даже не вздрогнула.

— Дима, — сказала она спокойно, — ключи.

Он вздрогнул, будто его окликнули на экзамене.

— Какие… ключи?

— Те, которые ты дал маме.

Тамара Ивановна фыркнула:

— Ты что, серьёзно? Он тебе их не отдаст.

Катя посмотрела прямо на мужа.

— Отдаст. Или уйдёт вместе с ней. Выбирай.

В её голосе не было угрозы. Только факт.

Дима побледнел. Он полез в карман куртки, которую так и не снял, достал связку ключей и несколько секунд держал их в руке, будто они весили килограмм.

— Кать… — пробормотал он. — Ты сейчас всё ломаешь.

— Нет, — ответила она тихо. — Я просто перестаю чинить то, что ты никогда не хотел чинить сам.

Он медленно положил ключи на стол.

Звук был коротким, металлическим — и оглушающим.

Тамара Ивановна смотрела на сына так, будто он её предал.

— Вот как, — сказала она холодно. — Значит, выбираешь её.

Дима молчал.

— Хорошо, — кивнула свекровь. — Запомни этот момент. Когда она тебя выгонит — не приходи плакаться.

Катя спокойно ответила:

— Я никого не выгоняю. Дверь открыта. Просто теперь — по правилам.

Тамара Ивановна резко развернулась и направилась к выходу. Каблуки снова застучали по коридору — уже не так уверенно, но всё ещё громко, будто она не собиралась уходить тихо.

Дверь хлопнула.

В квартире остались двое.

Катя села на табурет. Ноги внезапно стали ватными, но внутри было странное ощущение облегчения, как после долгого бега, когда наконец можно остановиться и выдохнуть.

Дима стоял посреди кухни, не зная, куда деть руки.

— Ты понимаешь, что ты только что сделала? — наконец спросил он.

— Да, — кивнула Катя. — Впервые за долгое время.

— Мама просто хотела как лучше…

Катя устало посмотрела на него.

— Дим. «Как лучше» — это когда спрашивают. Когда уважают. Когда не лезут без стука и не решают за спиной. Всё остальное — контроль.

Он сел напротив неё.

— Ты правда готова из-за этого всё разрушить?

Катя задумалась. Потом медленно покачала головой.

— Нет. Я готова перестать жить в том, что уже давно разрушено.

Он молчал.

— Я тебя люблю, — добавила она. — Но я больше не буду бороться за нас в одиночку. Либо ты со мной. Либо — с ней. Посередине не получится.

Дима опустил голову.

Катя смотрела на него и вдруг с болезненной ясностью поняла: она уже сделала свой выбор. Вопрос был лишь в том, сможет ли он.

За окном всё так же был февраль. Серый, грязный, честный. Но впервые за долгое время Катя чувствовала, что дышит полной грудью.

Иногда, чтобы спасти себя, нужно перестать быть «удобной».

Даже если для этого придётся остаться одной.