Иногда судьба выбирает себе жертву не из злобы

Введение

Иногда судьба выбирает себе жертву не из злобы, а из привычки.
Так вышло и у нас с сестрой.
Мама заболела, когда нам обеим было чуть за двадцать. Я тогда уже была замужем, у меня росли дети — сначала один, потом второй, третий, а там и четвёртый. Жизнь крутилась вокруг школы, кружков, бесконечных болячек и уроков. А вот Лена, моя младшая сестра, так и не вышла замуж. После маминого инсульта она просто осталась дома — ухаживать, кормить, мыть, терпеть. Сначала временно, пока мама не «встанет на ноги». Но мама уже никогда не встала.

Прошло двенадцать лет.
Двенадцать лет — словно одна бесконечная ночь, в которой Лена жила рядом с чужой тенью вместо матери. Я приезжала, конечно: по праздникам, по нужде, привозила лекарства, деньги, иногда детей. Но, если быть честной, я всегда спешила обратно, как будто воздух в доме стал слишком тяжёлым, чтобы им дышать.

Когда мама умерла, я плакала — но где-то глубоко внутри почувствовала странное облегчение. Казалось, теперь можно всё начать заново. Дом, в котором прошла наша юность, можно продать: половину денег Ленке, половину мне — справедливо ведь? Детям нужна помощь, ипотека душит, а Лена сможет наконец устроить себе жизнь, может, снимет квартиру, поедет куда-то, встретит кого-нибудь…

Но когда я сказала об этом, она посмотрела на меня так, будто я предложила продать саму маму.
— Ты не заслуживаешь ни копейки! — сказала она тихо, но так, что я не сразу нашла слова. — Ты не была здесь. Ты не знаешь, что это значит — двенадцать лет ночей, слёз, лекарств и одиночества. Этот дом — мой.

Я хотела возразить, объяснить, что дом принадлежал нам обеим, что мама так завещала — «поровну дочкам». Но Лена уже отвернулась. И на какое-то время я решила не усугублять.

Прошёл месяц.
И вот я приехала. Решила поговорить спокойно, без эмоций, без упрёков. Но, когда вставила ключ в замочную скважину, он не повернулся. Замок был заменён. Я постучала, потом позвонила, потом снова постучала — тишина. Соседка, выглянувшая из-за забора, сказала, что «Лена теперь никого не впускает».

Я не понимала, что происходит.
Когда я, наконец, решилась взломать дверь — из отчаяния, из обиды, из чувства, что имею на это право, — я вошла и застыла на пороге.
Передо мной стояла не просто Лена, а кто-то другой — измождённая, с потухшими глазами, окружённая фотографиями, вещами и чем-то ещё… чем-то, что заставило меня замереть.

Развитие

Лена стояла посреди комнаты, будто не ожидала меня увидеть.
В руках у неё был какой-то старый фотоальбом, тот самый, где мама когда-то вклеивала снимки с наших дней рождения, с дачи, с моря. На полу лежали десятки фотографий — небрежно разбросанные, некоторые порваны пополам. Воздух в доме был спертый, пропитанный запахом старых лекарств и чего-то прелого.

— Что ты здесь делаешь? — её голос прозвучал глухо.
— Лена, — я сделала шаг вперёд, — почему ты поменяла замки? Я не могла попасть в дом. Мы должны поговорить…
— Поздно, — ответила она и опустила взгляд. — Здесь теперь нельзя ничего менять. Ничего.

Я не сразу поняла, о чём она говорит. Всё вокруг выглядело так, будто время остановилось в день маминой смерти. На столе стояла её чашка с засохшими следами чая. В углу — вязаный плед, под которым она обычно дремала перед телевизором. Даже подушка на кресле была чуть вдавлена, словно мама только что встала.

— Лена… ты не убрала ничего?
— Я не могу, — тихо сказала она. — Она ещё здесь.

Я почувствовала, как холод пробежал по спине.
— В смысле — «здесь»?
— Ты не понимаешь. — Лена прижала альбом к груди. — Она не ушла. Я слышу её по ночам. Иногда запах — её духов, иногда шаги. Я не могу оставить её одну.

Я хотела возразить, но сдержалась. После всего, что она пережила, любая психика могла надломиться. Двенадцать лет ухода, бессонных ночей, одиночества… Конечно, ей тяжело отпустить.

— Лена, — мягко начала я, — это всё… просто воспоминания. Ты устала, тебе нужно отдохнуть. Продадим дом, и ты начнёшь новую жизнь.
— Новую жизнь? — она засмеялась тихо, с надломом. — У меня нет жизни. Всё, что у меня было, умерло вместе с ней.

Я замолчала. Этот смех, её глаза — в них было что-то отчаянное, как у человека, стоящего на краю пропасти.

Я прошла дальше в комнату. Каждая вещь, каждый предмет казались застывшими во времени. Мамино платье висело на спинке стула, рядом стояли тапочки. В воздухе стояла такая густая тишина, что слышно было, как тикали старые часы на стене.

— Ты же понимаешь, — сказала я осторожно, — дом нужно продать. Ты не можешь жить здесь одна. Он старый, сырой…
— Это ты не понимаешь. — Голос Лены дрогнул. — Дом не хочет, чтобы его трогали.

Я невольно посмотрела на неё.
— Дом… не хочет?
— Когда ты ушла, — продолжила она, не слушая, — я осталась одна. Сначала думала — выдержу. А потом он начал меняться. Скрипы, шорохи, запах… Я пыталась выйти, но не могла. Каждый раз, когда собирала вещи, случалось что-то. Сначала сломался ключ. Потом заболела кошка и умерла. Потом я упала и разбила ногу. Понимаешь? Он не отпускает.

Я чувствовала, как внутри меня нарастает тревога. Хотелось сказать, что всё это совпадения, но слова застревали. В доме действительно было что-то тяжёлое, гнетущее. Даже воздух будто сопротивлялся каждому вдоху.

Я сделала шаг к окну, отдёрнула занавеску — и едва не вскрикнула. На стекле, изнутри, были чётко видны следы пальцев, как будто кто-то водил по нему изнутри мокрой рукой.

— Что это? — спросила я.
— Она не хочет, чтобы ты здесь была, — тихо сказала Лена. — Мама не простила тебя.

Мир словно пошатнулся.
— Что ты несёшь?
— Ты оставила её. — Лена подняла на меня глаза. — Ты жила своей жизнью, растила детей, смеялась, а я здесь гнила с ней. Она видела, как ты приезжаешь на час, как делаешь вид, что тебе тяжело, и уезжаешь обратно. Она всё помнила. И теперь — не отпустит.

Я сделала шаг назад. Сердце билось где-то в горле.
— Лена, хватит. Это не мама. Это ты сама не можешь простить.
— Нет, — прошептала она. — Это она.

Она подошла к шкафу, открыла дверцу — и достала изнутри старую, пожелтевшую тетрадь. Я узнала её сразу: мамин дневник. Ещё при жизни она что-то записывала туда — рецепты, даты, иногда просто мысли.

— Читай, — сказала Лена. — Тогда поймёшь.

Я раскрыла тетрадь. На первой странице — аккуратный почерк мамы:
«Сегодня Лена снова не спала. Всё время рядом со мной. Иногда думаю — если бы не она, я бы давно ушла. А вот Катя… она занята. Ей некогда. Но я понимаю. У неё дети. Всё равно люблю обеих.»

Я перевернула страницу. Записи становились всё короче, неровнее.
«Лене тяжело. Я ей обуза. Катя опять не приедет. Наверное, я больше не увижу её…»

И потом — почти неразборчивые слова:
«Дом — её защита. Пусть он хранит Лену. Пусть не отпускает…»

Я замерла.
— Что это значит? — спросила я.
Лена смотрела прямо на меня:
— Это значит, что ты не должна была возвращаться.

Кульминация

Я стояла посреди комнаты с тетрадью в руках. Буквы расплывались перед глазами, будто чернила потекли от слёз, которых я не замечала.
Дом казался живым — он дышал, шептал, трещал где-то в стенах, словно старое сердце, бьющееся в темноте.

— Это всё — бред, — выдохнула я наконец. — Просто бред.
— Не говори так, — резко ответила Лена. — Не смей. Она услышит.

Я хотела рассмеяться, но в груди будто что-то сжалось.
Внезапно в соседней комнате раздался тихий стук — один, потом второй. Я вздрогнула.
— Это… ветер, — сказала я, стараясь не выдать дрожи.
— Здесь нет ветра, — прошептала Лена. — Все окна закрыты.

Она подошла к двери в мамину спальню. Дверь была прикрыта.
— Не надо, — сказала я.
— Нужно, — ответила она и толкнула створку.

Комната была погружена в полумрак. На кровати аккуратно лежало то самое одеяло в мелкий цветочек. Всё было на своих местах — и подушка, и ночник, и фотографии на тумбочке. Только в воздухе висел холод, как в склепе.

И вдруг… я почувствовала запах. Тот самый — маминых духов. Нежный, чуть пудровый, давно забытый.
— Ты чувствуешь? — спросила Лена.
Я кивнула, не в силах говорить.

Она подошла к кровати, осторожно села на край.
— Иногда, — сказала она, — я слышу, как она зовёт меня. А иногда — как будто сердится. Особенно, когда я плачу.

Я молчала. Всё это казалось безумием, но чем дольше я находилась здесь, тем меньше могла отличить реальность от страха.

На стене висело зеркало. Я посмотрела в него — и вздрогнула. В отражении позади Лены стояла тень.
Сначала я решила, что это просто игра света. Но тень не двигалась, хотя лампа подрагивала.
Она была там — за её плечом, как будто кто-то стоял совсем рядом.

— Лена… — прошептала я. — Не оборачивайся.
— Почему? —
Но она уже обернулась. И в тот миг зеркало покрылось трещинами, будто от удара изнутри.

Мы обе вскрикнули.
Свет моргнул и погас.
Дом словно вздохнул.

В темноте Лена нащупала мою руку.
— Она злится, — прошептала она. — Ты не должна была приходить.
— Это не она, — я пыталась говорить спокойно, — это ты… ты просто устала, тебе нужно лечиться.
— Нет, — в её голосе звучала уверенность, почти фанатичная. — Она говорила со мной. Я знаю, чего она хочет.

Я почувствовала, как её пальцы дрожат.
— Чего она хочет?
— Чтобы ты ушла. Чтобы я осталась.

Я отдёрнула руку.
— Это безумие! Мама никогда не желала бы, чтобы мы ненавидели друг друга!
— А ты уверена, что знаешь, чего она желала? — резко бросила Лена. — Ты же её почти не видела!

Тишина снова заполнила дом. Где-то за стеной что-то упало, глухо, тяжело. Мы обе вздрогнули.
Я сделала шаг назад, пытаясь найти выключатель.
— Лена, я поеду за помощью, хорошо? Мы всё решим, только не оставайся здесь одна.
— Нет! — закричала она. — Если ты уйдёшь — она уйдёт со мной!

Она бросилась к двери и встала между мной и выходом.
— Никто не заберёт у меня этот дом! Ни ты, ни твои дети, ни банк! Это её дом!
— Он наш! — сорвалось у меня. — Наш общий! Мама хотела, чтобы мы поделили его!
— Неправда! — Лена подняла руку с тетрадью. — Здесь всё написано! Она оставила его мне!

Она распахнула страницы, и я увидела, как на одной из них чернила расплылись, будто от воды, образовав слова, которых раньше не было:
«Дом принадлежит той, кто осталась со мной».

Я отступила.
— Это ты написала. Ты! После её смерти!
— Нет! — она трясла головой. — Я не трогала! Оно само!

Мы обе смотрели на эти слова. И вдруг они начали исчезать, будто кто-то стирал их невидимой рукой. На месте строк остались только смазанные пятна.

Лена вскрикнула, выронила тетрадь и бросилась к кровати.
— Мама! — закричала она. — Не забирай у меня дом! Я всё делала ради тебя! Всё!

Я рванулась к ней, но в тот же миг с потолка посыпалась пыль, заскрипели балки. Дом будто ожил, застонал, как живое существо.
— Лена, уйдём отсюда! Сейчас же!
Но она не слышала. Она опустилась на колени, прижалась лицом к подушке и шептала что-то — будто молилась.

Я схватила её за плечи, пытаясь поднять.
— Посмотри на меня! Это не мама! Это ты сама себя мучаешь!
Она подняла глаза.
— А ты думаешь, тебя это не касается? — прошептала она. — Ты тоже виновата. Мы обе.

И вдруг дом затих. Совсем. Ни звука.
Я почувствовала, как воздух стал плотнее, тяжелее. Из угла донёсся тихий вздох.
Мы обе повернулись туда — и увидели, как занавеска медленно поднялась, будто кто-то провёл рукой по ткани.

Я отступила, сердце колотилось так, что я едва дышала.
— Лена…
— Видишь? — она улыбнулась. — Она пришла.

Я не знаю, что произошло потом. Свет вспыхнул на секунду, ослепил меня. Я почувствовала, как пол дрогнул, и что-то горячее обожгло кожу. Когда открыла глаза, я уже лежала в коридоре.
Запах дыма бил в нос. Где-то трещало дерево.

Дом горел.

Я поднялась, пошатываясь. Лена стояла в дверях комнаты — неподвижная, с тетрадью в руках.
— Уходи! — крикнула я. — Пожар!
Она посмотрела на меня странно спокойно.
— Дом не отпустит. Он сгорит со мной.

Я бросилась к ней, схватила за руку, но она вырвалась.
— Лена! — я закричала. — Прошу!
— Уходи! — крикнула она в ответ. — Это мой дом!

Я выбежала наружу. Через секунду за спиной прогремел взрыв — крыша обрушилась.

Огонь охватил всё мгновенно, будто только и ждал разрешения вырваться наружу. Пламя ревело, ветер разносил искры по ночному небу.

Я стояла на дороге, не чувствуя ног, и смотрела, как исчезает дом моего детства, где прошло всё — радость, боль, любовь, долгие годы, которые мы потеряли.

И где-то среди этого пламени мне послышалось — или показалось — тихое:
«Теперь — покой…»

Заключение

Дом сгорел дотла.
Когда на рассвете приехали пожарные, от него остались только обугленные балки, обрушившаяся крыша и дымящиеся угли. Я стояла за лентой, дрожа от холода и шока, и не могла поверить, что всё кончено.

Тело Лены нашли под утро. Она сидела у кровати, как будто просто заснула, прижимая к груди обгоревшую тетрадь. Лицо было спокойно — ни боли, ни страха. Только покой.
Один из спасателей сказал, что, похоже, огонь начался именно в той комнате, где она находилась. Я слушала и не чувствовала ничего. Слёзы пришли позже — когда солнце поднялось и осветило пепелище, а на месте старой веранды я увидела уцелевший кусочек зеркала, тот самый, из маминой спальни. Трещины на нём напоминали сеть старых морщин — будто зеркало улыбалось.

После похорон я долго не могла вернуться в город.
Дети звонили, муж пытался поддержать, но я чувствовала себя пустой, как выжженная земля.
Иногда по ночам мне снилось, будто я снова стою у ворот, а из дома идёт мама — молодая, с мягкой улыбкой, и за ней — Лена, в том синем свитере, который она носила последние годы. Они обе машут мне рукой, а потом исчезают в утреннем тумане.

Я просыпаюсь — и долго не могу понять, где нахожусь.

Прошло несколько месяцев.
На месте старого дома теперь пустырь. Весной там выросла трава, потом — ромашки. Никто не стал строить ничего нового: деревенские шепчутся, что «земля там беспокойная».
Я приезжаю туда иногда — нечасто, но всегда одна. Приношу цветы, ставлю на то место, где когда-то был мамин сад.
Стою молча, слушаю ветер. И каждый раз мне кажется, что он шепчет — не слова, а что-то вроде дыхания, как вздох облегчения.

Однажды я нашла в кармане пальто обгоревший клочок бумаги — тот самый мамин почерк, едва различимый:
«Дом — её защита. Пусть он хранит Лену.»
Я не знаю, как он оказался у меня. Может, выпал из тетради, когда я вытаскивала Лену из комнаты.
Я долго смотрела на эти слова, потом сложила бумагу и закопала её у порога, где раньше росла сирень.

Теперь я понимаю, что всё это было не про дом.
Не про стены, не про старые вещи, не про наследство.
Это было про нас. Про то, что нельзя всю жизнь убегать от вины, даже если тебе кажется, что ты поступаешь правильно. Лена несла свой крест двенадцать лет — и не смогла отпустить. А я… я просто закрыла глаза, решив, что долг можно заменить оправданием.

Дом, может быть, и правда не хотел, чтобы его делили. Он был последним, что нас связывало. Когда он исчез, исчезло и всё, что держало нас в прошлом.

Иногда я думаю: если бы я тогда осталась хоть на день, хоть на неделю — всё сложилось бы иначе? Может быть, Лена не сошла бы с ума, не стала бы пленницей своих воспоминаний.
А потом вспоминаю её лицо в пламени — спокойное, освобождённое, как будто она наконец вернулась туда, куда всегда стремилась.

Я не знаю, верю ли я в привидения.
Но когда я стою на пепелище и ветер треплет моё платье, я чувствую — мы обе прощены.

Недавно я купила небольшую рамку и вставила туда старую фотографию: мама, Лена и я — на даче, лето, солнце, клубника в руках. Все смеются. Я поставила её у себя на столе, рядом с чашкой, похожей на мамину. Иногда я ловлю себя на том, что разговариваю с ними, как будто они просто живут в другой комнате.

И каждый раз, уходя, я тихо шепчу:
— Я дома.