Она родила десятого — и бросила…

Она родила десятого — и бросила. Я забрала. Выкормила. Воспитала. А когда она пришла забрать обратно — я ей показала, кто настоящая мать.

ВСТУПЛЕНИЕ

Война ещё не пришла, но бедность уже давно поселилась в этой глухой деревне, затерянной между болотами и полями. Люди жили будто на отмеренном сроке, каждый день – борьба, каждое утро – испытание, каждый новый ребёнок – вопрос к Богу: «Зачем?»

Голодные зимы, недороды, тяжёлые работы на колхозных полях, босые ноги детворы, синяки от морозов, серые лица, загрубевшие руки – всё это было привычным фоном жизни, которую никто уже не называл тяжёлой. Она просто была такой, как воздух, которым дышали.

И вот в такой реальности в начале июля 1930 года, когда солнце палило как огнём, а земля растрескалась от зноя, Евдокия родила своего десятого ребёнка. Родила – и отвернулась.

А я… я не смогла.

Не смогла пройти мимо, не смогла смотреть, как на свет появилась маленькая жизнь, которую приготовились оставить на произвол судьбы.

Мне и самой едва перевалило за двадцать, я была всего лишь старшей дочерью в большой семье, женщиной, слишком рано познавшей тяжесть забот и слишком быстро научившейся приносить себя в жертву другим.

Но, видит Бог, не думала я, что когда-нибудь мне придётся стать матерью тому, от кого отказалась собственная родительница.

Это история не о доблести и не о жалости.

Это история о том, как порой судьба сама кладёт ребёнка на твои руки, и ты понимаешь: выбора больше нет.

Это история о том, как рождаются настоящие матери.

И о том, как однажды те, что отказались, возвращаются обратно – поздно, слишком поздно.

ОСНОВНАЯ ЧАСТЬ

1. Дом, где детство кончается слишком рано

Жили мы в старой хате, крыша которой протекала так давно, что никто уже и не помнил, была ли она когда-то целой. Стены почернели от дыма, окна запотевали даже летом, а полы скрипели под каждым шагом.

В таких домах дети взрослеют быстро, особенно девочки.

Младшие братья – Егорка, Василий, Сашка – всегда были то в драке, то в работе. А Зойка, единственная девочка помимо меня, росла тихой, боязливой, с огромными глазами, в которых смешивались робость и жажда быть замеченной хоть кем-нибудь.

Отец уходил в поле до рассвета, возвращался затемно. Слов было мало, усталости – много. Он никогда не жаловался, но и душу не открывал. Просто жил, как лошадь на привязи: работа – дом – еда – сон.

А вот мать… Мать была другой. Грубая, резкая, будто из сломанного камня высеченная. Она всегда казалась злой, хотя я давно поняла: злость её – от усталости, а усталость – от бесконечных родов, тяжелой работы и неумолимой бедности.

С годами она высохла, сжалась, как старый корень, который только и делает, что держится за землю.

И вот в такой дом пришла новая жизнь – маленькая девочка, крошка с красным личиком и едва слышным писком.

Но для Евдокии десятый ребёнок – не радость, не событие.

Только новый груз, новый рот, новый повод для бессонных ночей.

Она даже не взглянула на малышку толком.

Даже грудь не дала.

Я стояла рядом и чувствовала, как что-то внутри меня рвётся.

2. Несказанная боль старшей дочери

— Мам, — шепнула я тогда, держась за косяк. — Надо же её кормить…

— Не ной, Антонина, — отмахнулась Евдокия, будто я говорила о какой-то мелочи. — Нечего мне талдычить! Оправлюсь – дам. А не оправлюсь – что ж, живы остаются те, кому суждено.

Её слова ударили меня, как хлыст.

Суждено?

Кому суждено?

Разве мать решает?

Нет, я понимала: она измучена, истощена, озлоблена на весь мир. Но в груди у меня поднялось пламя, которого я прежде не знала. Я почувствовала злость. Настоящую, горячую, обжигающую.

И в то же время – отчаянную жалость к маленькому свёрточку, который тихонько пищал в углу, словно извиняясь за своё существование.

Вот так, в один день, я стала этой девочке матерью.

3. Первые дни: между жизнью и смертью

Я забрала её к себе.

Моё сердце билось так быстро, будто я сама родила.

Соседка дала коровье молоко, я подогрела его на печи, остудила и по каплям кормила ребёнка из ложечки. Она ела плохо, кашляла, захлёбывалась, иногда даже не шевелилась. И тогда я просыпалась среди ночи в холодном поту, боясь подойти, боясь увидеть, что её маленькая грудь не поднимается.

Но она поднималась. Слабо, едва заметно – но поднималась.

Я сидела над ней всю ночь, согревала своим телом, слушала её дыхание, смотрела на тончайшие пальчики, прозрачные, будто сделанные из тумана.

И хоть голос матери звучал за стеной:

— Нянчишься зря, Тоня. Если слаба – не выживет.

Я отвечала только:

— Выживет.

И знала: если она умрёт, умру и я.

Потому что уже полюбила её так, как не любила никого в жизни.

4. Когда братья и сестра стали семьёй

Постепенно в заботу вовлеклись и младшие.

Егор подавал воду.

Василий бегал в деревню за тряпками и мукой.

Сашка сидел возле колыбельки, качал её и шептал какие-то свои детские сказки.

А Зойка носила травы, которые ей дала старушка-знахарка, и плакала, если малышке становилось плохо.

Мы все стали одной маленькой армией, которая боролась за жизнь одного ребёнка.

И, наверное, именно это её спасло — не молоко, не согревание, не травы, а то, что её любили сразу шестеро. Настояще, крепко, как могут любить только дети и те, кто знает цену жизни.

5. Мать тем временем…

А что же Евдокия?

Евдокия работала. Только и всего.

Она была как каменная стена: ни тепла, ни жеста, ни слова.

Иногда я ловила её взгляд. Он был усталым, тяжёлым, почти слепым. И в этот миг мне казалось: может, глубоко внутри она чувствует вину? Может, ей просто нечего дать — ни молока, ни сил, ни любви?

Но стоило мне подумать так, как она тут же отталкивала любую надежду:

— Растишь? Вот и расти. Дала Бог – дал и на кого свалить, — бросала она, проходя мимо.

И я молчала.

Потому что знала: спорить бессмысленно.

6. Чужое дитя становится моим

Я вернулась домой только через месяц – с малышкой на руках.

Семен, мой муж, ничего не сказал, только тяжело вздохнул. Он знал, какой у меня характер. Знал, что если я взяла ребёнка, то отдать обратно не смогу.

— Тонюш, — сказал он наконец, — тяжело будет…

— Знаю, — ответила я. — Но я иначе не могу.

Он лишь кивнул. И мы жили дальше – как будто так и должно было быть.

Сима – так я назвала девочку – росла слабой, но живой.

Тонкой, как первый ледок.

Тихой, как вечерний ветер.

Грустной, будто чувствовала: я вытащила её из того света.

Я испугалась, что она никогда не улыбнётся. Но однажды, когда ей было два месяца, я взяла её на руки, прижала к сердцу и прошептала:

— Симоночка…

И она улыбнулась. Самой маленькой, самой нежной улыбкой, от которой у меня защипало в глазах.

7. Годы шли

Сима росла не по годам умной. Не капризной. Ласковой, будто созданной из тишины.

Она тянулась ко мне, как к солнцу, держала меня за палец, даже когда спала, искала мой голос, плакала, если я уходила.

И чем старше она становилась, тем глубже я понимала: это моя дочь.

Не по крови – по сердцу.

А Евдокия?

Она за эти годы ни разу не спросила о Симе.

Не пришла.

Не позвала.

Словно ребёнок никогда и не существовал.

8. День, когда она вернулась

Это случилось через шесть лет.

Я была в огороде, когда увидела мать. Она шла быстро, чуть прихрамывая, в старом платке, который я не видела много лет. В её глазах было что-то новое. Может, страх. Может, решимость.

— Антонина! — крикнула она. — Отдай мне девочку.

Я замерла.

— Какую девочку?

— Моё дитя. Серафиму. Время прошло, другие дети выросли, легче стало. Мне Сима нужна.

Слова ударили так, что я не сразу вдохнула.

Сима в этот момент играла в траве. Она подняла голову, увидела бабку — и спряталась за мою юбку. Прижалась всем телом, будто боялась, что её сейчас оторвут и унесут.

— Она не твоя, — сказала я тихо, слишком тихо.

— Я родила её! — Евдокия вспыхнула. — Моя кровь! Моя плоть!

Я шагнула вперёд.

— Ты родила — я вырастила.

Ты бросила — я спасла.

Ты отвернулась — я согрела.

Ты сказала: “Если суждено — выживет”. Она выжила. Но не благодаря тебе.

Мать нахмурилась, губы задрожали.

— Антонина… я тогда… у меня сил не было…

— И сейчас нет, — перебила я. — Но даже если бы были — поздно.

Я повернулась, взяла Симу на руки. Она обвила меня за шею, уткнулась носиком в мою шею — и я почувствовала, как она дрожит.

— Посмотри на неё, мать, — сказала я спокойно. — Она боится. Не тебя — потерять меня. Потому что для неё я мать. Не ты. И никогда ты ей не станешь.

Евдокия отвела глаза.

Долго стояла.

Потом развернулась и ушла.

И я знала – она не вернётся.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Теперь, спустя много лет, когда Сима стала взрослой женщиной, я часто думаю:

Была ли я права?

Должна ли я была вернуть?

Имела ли я на это право?

Но когда Сима подходит, обнимает меня, говорит «мамочка», смотрит тем самым взглядом, каким смотрят только на тех, кто дал тебе всё — я понимаю:

Право мне дала не судьба.

И не кровь.

И не закон.

Право мне дала любовь.

Та, которую другая женщина так и не сумела найти в себе.

Она родила…

Но матерью стала я.

И это — самое великое, что было в моей жизни.