В тот вечер у реки я понял, что потерял её

2005 г. Сваты перепутали невесту. Вместо любви всей жизни мне подсунули другую. И только спустя 20 лет я понял, КАК им всем отомстила сама судьба

Две тысячи пятый год. Маленькая деревушка, затерявшаяся в бескрайних русских просторах, погрузилась в послеобеденную дрему. Палящее июльское солнце раскалило крыши домов до бледного свечения, заставив всех обитателей попрятаться в прохладных сенях и за плотными занавесками. Воздух над просёлочной дорогой колыхался, словно живой, наполненный густым ароматом нагретой пыли, полевых цветов и спелых яблок из ближайшего сада. В этом знойном мареве лишь одна точка оставалась островком прохлады и безмятежности — старая, почти сказочная беседка, утопающая в ажурной тени вековой берёзы. Под её сенью, на мягком диванчике, обитом выцветшей тканью, сладко посапывали, прижавшись друг к другу, две маленькие фигурки — пятилетние двойняшки, брат и сестра. На их пухлых щёчках играли беззаботные улыбки, а ресницы отбрасывали тонкие тени на счастливые лица. Рядом с ними, откинувшись на спинку скамьи, сидел немолодой уже мужчина. Пальцы его привычно свернули самокрутку, дымок медленно поднимался в неподвижном воздухе, но взгляд его был устремлён вглубь себя, в те далёкие закрома памяти, где бережно хранился тысяча девятьсот семьдесят второй год.

Молодой человек по имени Виктор, полный сил и самых радужных надежд, только что получил диплом агронома и вернулся в родные края. Колхоз давно ждал своего специалиста, а его родители — единственного и горячо любимого сына. Душа их рвалась к простому, понятному счастью: поскорее женить двадцатисемилетнего отпрыска, услышать в доме звонкий смех внуков. Виктор обычно отмахивался от таких разговоров с улыбкой, но однажды ворвался в родительский дом с таким сиянием в глазах, что сомнений не оставалось — случилось нечто важное. Щёки горели румянцем, а улыбка, казалось, освещала всё вокруг.

— Ну, отец, я женюсь! — выпалил он, едва переступив порог, обращаясь к родителям, застывшим в изумлении.

— Вот и замечательно, родной мой, — защебетала мать, всплеснув руками, — Вот и славно. Осядешь ты, корни пустишь, детки пойдут, маленькие ножки затопочут по нашему полу. Хорошо-то как…

— Да погоди ты, матушка, дай слово договорить! — мягко, но настойчиво перебил её отец, внимательно вглядываясь в сияющее лицо сына. — А избрал-то кого, сынок? Чаровательница нашлась, что с первого взгляда сердце пленила? Чувствую, забрала она тебя, словно уздечку в свои ладони…

— Ох, отец, — выдохнул юноша, и лёгкий стыдливый румянец проступил на его скулах. — Забрала, и крепко. Стоило мне лишь взглянуть в её очи… Они будто прожигают насквозь, до самой души. Она такая… Я готов хоть сию минуту звать её своей супругой. Позовём дядю Степана? Он ведь искусник в сватовских делах, язык подвешен по всем правилам…

— Да остынь ты, голубчик, — пытался образумить его отец, качая седой головой, — Подумай хорошенько, невест в нашей округе — как ягод в лесу летом… Вон какие красавицы ходят: статные, румяные, хоть сейчас под венец…

— Нет, отец! — голос сына прозвучал твёрдо и бескомпромиссно. — Нет, я прошу, отправляйся к председателю, а я тем временем к дяде Степану побегу. Пусть с утра пораньше отправляются сватать мне мою Лену.

— Да с какой такой поспешностью, сынок? — не унимался родитель, — Никуда твоя избранница не денется, подождёт немного.

— Отец, я умоляю тебя, — в голосе Виктора зазвучала отчаянная мольба, — Сходи к Трофиму Игнатьевичу. Он человек уважаемый, его слово для родителей Лены — закон. А я тем временем к дяде отправлюсь…

И сын, не теряя ни секунды, выскочил из избы, оставив родителей в полном недоумении.

Час спустя в горнице Крутовых, за столом, ломившимся от незатейливых деревенских яств, восседали почётные сваты: сам председатель колхоза Трофим Игнатьевич и дядя Степан — признанный мастер свадебных церемоний. Отец Виктора, Пётр, раскрасневшийся от выпитой домашней наливочки, поглядывал то на смущённого сына, то на дорогих гостей, усердно подливая им в рюмки. Мать, сияющая от счастья, подперев ладонью щёку, тихо сидела в красном углу, не в силах сдержать радостной улыбки.

Договорились быстро — завтра же, с первыми петухами, посольство отправится к родителям красавицы. Поздним вечером отец с сыном, взяв под руки изрядно захмелевших послов, развели их по домам.

Однако случилось досадное недоразумение. Сваты, в силу своего весёлого и неконтролируемого состояния, так и не расслышали, какую именно Лену надлежит сосватать. Возлюбленная Виктора была совсем юной, едва достигшей возраста невесты, и в голову никому не пришло, что речь может идти о ней, «пацанке», как её все звали. Поэтому, едва оправившись от вчерашних возлияний, они направились прямиком к дому Черновых.

— Верно Виктор невесту приметил, — рассуждал вслух дядя Степан, шагая рядом с председателем, который ещё не до конца пришёл в себя, — Ленка у Черновых — девка хоть куда! Загляденье. Сам бы, кабы помоложе, не устоял. Эх, молодость!

На следующий день Виктор метался по дому, словно раскалённая дробь в сите, ожидая вестей о результатах сватовства.

— Чего ты мечешься, словно угорелый? — успокаивал его отец, — Свое дело они знают испокон веков. Свадьбе быть, не сомневайся!

Виктор в этот день не находил себе места. Солнце ещё стояло низко, золотя верхушки тополей и крыши амбаров, когда он уже успел обойти двор раз десять, постоять у калитки, вернуться в дом, вновь выйти наружу, словно пытаясь поймать воздухом хоть какие-то вести.

Ждать было мучительно.

Он сколько раз мысленно представлял момент, когда сваты переступят порог родительского дома Лены — той самой Лены, что смеялась так звонко, что его сердце, казалось, взлетало. Той, что бегала с мальчишками наперегонки, вечно спутанная, с царапинами на коленях и огненным взглядом, который обжигал сильнее любого костра.

— Ну и что, что пацанка? — говорил он сам себе, — Мне не в сарай красоту ставить — мне с душой жить!

Он уверен был: стоит только произнести её имя перед родителями — те ухмыльнутся, всплеснут руками, но согласие дадут. Не девка — золото! А уж сердце какое… Он был уверен, что любит — так, как любит только впервые, необратимо, всем существом.

Но чем дольше он ждал, тем сильнее его терзали сомнения — а всё ли идёт так, как он надеялся?

И вот, ближе к обеду, когда жара ровным ковром легла на землю и даже птицы сидели, нахохлившись, под крышами, вдали наконец послышался топот — тяжёлый, неторопливый.

Виктор выскочил на улицу.

По дороге двигались два знакомых силуэта: председатель и дядя Степан. Идут медленно, важно, в руках — узелок, символ договорённости. Но лица… Лица у них были странные. Не радостные, как после удачной сделки, не смущённые, как после отказа. Скорее — задумчивые, будто они сами ещё не до конца понимали, что вышло.

— Ну что?! — выкрикнул Виктор, не выдержав, бросаясь им навстречу. — Как она? Что сказала? Что родители решили?

Дядя Степан смерил его тяжёлым, хмельным от тревоги взглядом.

— Ну… как тебе сказать, Витька… — протянул он, почесав затылок. — Родители-то… согласны.

У Виктора сердце подпрыгнуло к горлу.

— Согласны?! Да ты что! Значит… значит, будет свадьба?

— Будет… — кивнул председатель глухо. — Только…

И оба свата переглянулись.

— Только что? — глаза Виктора расширились.

Дядя Степан кашлянул.

— Витька… мы Ленку сосватали. Всё как ты хотел.

— Ну конечно Лену! — рассмеялся Виктор облегчённо. — А кого же ещё?

— Только, — добавил председатель, — Чернову.

Виктор замер.

— Кого… Чернову? — повторил он, будто не расслышав.

— Чернову, Чернову, — поторопился подтвердить Степан. — Девка — что надо! Хозяйственная, видная, румяная… Сговорились мы с её родителями быстро, ещё в избе и махнули — чтоб всё по-честному.

— Подожди… — выдохнул Виктор. — Какую Чернову?!

Он знал их всех. Три дочери. Но та, что Чернова Лена… не его Лена.

Абсолютно не его.

Та — старше, крупнее, всегда с надутыми губами, хозяйственная, работящая, но тяжёлая на характер. Не улыбка — вечный прищур. Не взгляд — будто меряет каждого, как скотину на ярмарке.

Он никогда в жизни не смотрел на неё как на женщину, которую хотел бы видеть рядом.

— Нет… — прошептал он. — Вы ошиблись. Моя Лена — из других… Я другую люблю…

Лица председателя и Степана вытянулись.

— Так ты… какую Лену-то имел в виду? — сипло спросил Степан.

— Мою! — выкрикнул Виктор. — Пантелееву! Младшую!

На секунду мир застыл.

Жара упала на плечи сватов каменным грузом. Председатель перекрестился.

— Да чтоб нас… — выдохнул он. — Витька… ну кто ж так делает?! Ты ж ничего не сказал! Лена — и всё! А какие Лены в округе — каждый второй двор!

Виктор схватился за голову.

— Так поехали же туда! Надо сказать им! Надо всё исправить!

Но председатель покачал головой.

— Поздно. Слово дано. Руки пожаты. Родители уже столы ставить начали. Это же тебе не в городском ЗАГСе заявление порвать. Мы уже сваты — всё, обратно дороги нет.

— Да как же нет?! — палец Виктора дрожал.

Но ответ был окончателен.

— Нельзя, Вить. Позор будет на весь район. На мне, на Степане, на твоих родителях… Да и семья Черновых — гордая. Обратно не возьмут. А они-то уже хвастают по округе — мол, старшую Лену сосватали. Радость у них — дом ходуном ходит.

Мир рухнул.

Рухнул тихо, но необратимо.

Он стоял, как в тумане, не слыша ни жужжания пчёл, ни шагов сватов, направившихся к его двору.

Сзади подошёл отец, положил тяжёлую руку на плечо.

— Сын… — голос его был усталым, — Есть такое: что Бог шьёт — человек не распорит. Может, так и надо.

Но Виктор не слушал. Он смотрел вдаль, туда, где за рекой жила его настоящая Лена. Девочка-светлячок. Та, что в один его взгляд вложила вечность.

Он знал, что она не узнает, как он рвался к ней с сердцем на ладони.

Знал — и ничего не мог изменить.

А судьба…

Судьба в этот момент уже тихо, незаметно смыкала холодные пальцы вокруг событий, которые изменят их жизни навсегда.

Вечером того же дня Виктор сидел на лавке у сеновала, подавленный настолько, что даже не замечал, как тени от сараев вытягиваются, переползают по двору, наползают на его ноги. Всё вокруг будто бы померкло, лишилось красок. Мир, в котором утром было столько ожидания, теперь стал тусклым, безликим.

Мать несколько раз выглядывала из дома, что-то хлопотала по хозяйству, звала его к ужину, но Виктор не шелохнулся. Он даже не чувствовал голода — только пустоту, такую огромную, что в ней можно было заблудиться.

Он слышал, как в доме тихо спорят родители. Мать шепчет раздражённо, отец отвечает глухо, устало. Слова различить было трудно, но он и не пытался.

Единственное, что стучало в голове, — это имя.

Лена.
Его Лена.
Не та, которую ему выбрали,
а та, которую выбрал он.

Он видел её вчера — смеялась среди ребятишек, плела венок из ромашек, а потом, заметив его, улыбнулась так широко, так по-детски чисто, что солнце померкло. И вот сегодня, в один миг, эта улыбка стала чем-то запретным. Недоступным. Практически чужим.

«Как я мог так промолчать? — думал он, стискивая кулаки. — Почему не сказал сразу? Почему не настоял, не объяснил…»

Стыд жёг сильнее, чем зной дневной. Стыд и ощущение, что он подвёл всех — и себя, и её, и сватов… Но больше всего — свою любовь.

В какой-то момент Виктор резко поднялся на ноги. Сердце толкнуло его вперёд, будто приказывая: «Иди. Посмотри на неё. Хоть издалека. Хоть на секунду».

Он шёл к реке быстрым шагом, почти бегом, не разбирая дороги. Вечернее небо розовело, светило золотистым отблеском по воде. Маленькие мошки летали над камышами, лягушки квакали у берега — всё было таким привычным, будто мир и не изменился.

Но изменился он.

Когда Виктор вышел к излучине реки, там уже кто-то был. Девичий силуэт стоял у самой воды, босиком, в тонком ситцевом платье. Волосы, собранные в косу, чуть подсвечивались отблеском заходящего солнца. Она зачерпывала ладонями воду, пропускала её между пальцев, будто разговаривала с рекой на своём тайном языке.

Он знал этот силуэт. Узнал бы из тысячи.

Лена.
Его Лена.

Сердце сжалось, как от боли.

Он сделал пару шагов вперёд, но ноги остановились сами. Что он скажет? Что объяснит? Что попросит?

Она услышала шорох и обернулась. Её глаза расширились — удивление, радость, лёгкая смущённость. Но всё ещё — та же чистая, живая искра, от которой в груди Виктора разгоралась целая буря.

— Ой… — чуть улыбнулась она. — Ты что тут делаешь так поздно?

Виктор открыл рот, но голос предал его. Только воздух, сухой, горячий, вырвался наружу.

— Лён… — и дальше тишина.

Она подошла ближе. Всего на пару шагов. И этого было достаточно, чтобы он почувствовал её запах — степной, тёплый, чуть сладкий, как у молодой травы в июне.

— Ты как будто не свой, — сказала она мягко. — Что-то случилось?

Случилось. Всё.

Но эти слова застряли у него в горле, будто кто-то держал их железной хваткой.

Вместо ответа он только посмотрел ей в глаза. Долго. Слишком долго. И, кажется, она тоже это почувствовала — что-то в её взгляде дрогнуло, стало глубже, серьёзнее.

Она опустила голову.

— Тебе не надо было приходить, — прошептала она, едва слышно. — Завтра весь край будет говорить… Мне нельзя…

— Лена… — он попытался коснуться её руки, но она отпрянула — не обидой, а страхом.

— Я слышала, — сказала она, — что к Черновым сваты приходили. Сегодня.

По телу Виктора прошла судорога.

— Это неправда… — выдохнул он резко. — То есть… правда, но не так…

Она сжала пальцы в кулак.

— Значит, правда… — её голос сорвался. — Сватали. И согласие получили.

Он хотел сказать: «Я не ту Лену назвал!»
Хотел выговорить всё — про ошибку, про боль, про то, что сердце рвётся только к ней.

Но она не дала ему ни секунды.

— Поздравляю, — сказала она тихо, настолько тихо, что слова почти растворились в воздухе.

И отвернулась.

Виктор сделал шаг вперёд.

— Лёночка, послушай…

Но она подняла руку — остановила.

— Не надо. Всё уже решено. Тебе нельзя сюда приходить. И мне… мне теперь тоже нельзя думать… — голос дрогнул, — ни о чём таком.

Сердце Виктора рухнуло окончательно.

Он видел, как она медленно уходит от берега, не оглядываясь. Платье её тихо колышется, будто новая, невидимая судьба берёт её за руку и уводит прочь от него.

Когда её силуэт растворился за кустами, он остался один.

С рекой.
С ночью, которая подкрадывалась.
И с пустотой, которая больше не умещалась в груди.

Он понял, что потерял её. Пока что потерял — необратимо.

Но он ещё не знал…

Что именно в этот вечер судьба начала переплетать их пути так тесно и жестоко,
что никто из них уже не сможет вырваться из этой сети.