ДЫЛДА И ПРИВОРОТ Девушка по имени

ДЫЛДА И ПРИВОРОТ

Девушка по имени Аграфена была такая высокая, что когда заходила в избу, сначала входила макушка, потом мысли, а уже потом всё остальное. В деревне ее звали просто — Дылда. Не со зла, а по факту.

Ростом она была под два метра, плечи — как у молотобойца, руки длинные, ноги такие, что если шагнет — ворота скрипят от сквозняка. Лицо — не сказать чтобы страшное, но суровое: брови густые, нос прямой, подбородок упрямый. Голос — низкий, будто из бочки.

Работала она на пилораме, могла одна бревно перекатить, корову на руках перенести, а зимой — мужиков из сугроба вытаскивать.

Но вот беда: мужики ее… боялись.

Не то чтобы совсем — но как увидят, так сразу:

— Ой, мне к матери надо…
— Я вспомнил, что не выключил утюг…
— Я вообще женат… на двух… мысленно…

Аграфене было уже двадцать семь. Все подруги давно с детьми, с животами, с проблемами и мужьями-алкоголиками. А она — одна. Вечером приходит в пустую избу, садится, чай пьёт и в окно смотрит.

Однажды терпение лопнуло.

— Всё, — сказала она сама себе, глядя в зеркало. — Или я баба, или я огородное пугало.

И вспомнила она про ведьму.

Жила та за болотом, в перекошенной избушке, звали ее бабка Улита. Говорили, что может всё: бородавки сводить, мужей возвращать, тёщ насылать и даже начальству понос на расстоянии устраивать.

Собралась Аграфена, надела лучшее платье (которое выглядело как палатка), платок, сапоги — и пошла.

Когда она постучала в дверь, изба аж присела.

— Кто там, леший тебя раздери?! — раздался хриплый голос.

— Это я… за помощью…

Дверь открылась. Ведьма была маленькая, сморщенная, как сушёное яблоко, с глазами, как два гвоздя.

Она посмотрела снизу вверх.

Потом ещё выше.

Потом снова вверх.

— Матерь божья… это ж ты не девушка, это ты вышка сотовая…

— Мне приворот нужен, — серьезно сказала Аграфена. — Хочу, чтоб все мужики меня хотели.

Ведьма молчала.

Обошла вокруг.

Потыкала палкой в ногу.

Постучала по спине.

— Ты, доча… не девушка. Ты стихийное бедствие. Тебя не любить надо, тебя в Красную книгу.

— Мне плохо одной, — вздохнула Аграфена. — Сделай что-нибудь.

Ведьма почесала подбородок.

— Приворот — дело тонкое. Обычно делают, чтоб один мужик полюбил. А ты хочешь всех?

— Всех.

— Прям всех?

— Ну… желательно.

Улита вздохнула.

— Ладно. Но предупреждаю: магия любит юмор.

— Мне не до смеха.

— А ей — до всего.

Она велела Аграфене раздеться до рубахи, встать в круг из куриных костей, дать волос, ноготь и три слезы.

Слезы дались легко.

Ведьма варила зелье, бормотала:

— Чтоб глядели — не нагляделись… чтоб бежали — спотыкались… чтоб любили — не отвязались…

Выпила Аграфена зелье.

Горькое, как жизнь.

— Готово, — сказала ведьма. — Завтра узнаешь.

На следующий день Аграфена пошла в деревню.

И началось.

Первым был почтальон.

Увидел её — уронил сумку, сел на землю и заплакал.

— Я всю жизнь тебя искал…

Потом кузнец бросил молот, упал на колени:

— Возьми меня хоть в рабство!

Потом председатель сельсовета вылез из окна:

— Женюсь! Сейчас! Без очереди!

Мужики полезли отовсюду: из домов, из сараев, из соседней деревни, с трактора, с лодки, даже один из леса вышел — грибник.

Через час у ее дома стояла очередь.

К вечеру — толпа.

Ночью — драка.

На третий день у неё во дворе была баррикада из мужчин.

Они дрались, плакали, писали стихи, приносили кур, самогон, телевизоры и даже баян.

Аграфена сидела в избе, дрожала.

— Я не это имела в виду…

Один попытался залезть через трубу.

Другой — подкоп.

Третий кричал:

— Я согласен быть второй женой!

К вечеру приехала милиция.

Потом пожарные.

Потом священник.

Потом психиатр.

Ничего не помогло.

Аграфена в ужасе побежала к ведьме.

— Убери это!!!

Улита посмотрела в окно, где толпа мужиков пела серенады и дралась табуретками.

— Ну ты просила, чтоб все.

— Мне хоть один нормальный нужен!

— Поздно. Но… можно попробовать ослабить.

Сварила другое зелье.

— Выпьешь — останется один. Судьба.

Аграфена выпила.

Наутро толпа исчезла.

Во дворе стоял один.

Невысокий, худой, в очках, с книжкой под мышкой.

— Здравствуйте… Я Платон. Я вас не боюсь.

Она посмотрела на него.

И впервые за много лет — улыбнулась.

— Заходи, — сказала она.

И ведьма потом долго говорила:

— Магия — штука грубая. А любовь — тонкая. Но иногда они случайно совпадают.

Платон стоял у калитки так, будто его туда поставили по ошибке и забыли забрать. Худой, сутулый, в потертом пальто не по сезону, с книжкой, прижатой к груди, словно щитом. Очки сползали на кончик носа, а глаза — серые, внимательные, спокойные — смотрели не на рост Аграфены, не на ее плечи, не на руки, которыми можно было гнуть подковы, а прямо в лицо.

— Вы… очень высокая, — сказал он осторожно, будто констатировал факт природы, вроде дождя или ветра. — Это удобно. Наверное. Лампы можно менять без табуретки.

Аграфена моргнула.

Ни один мужик в жизни не начинал разговор с лампочек.

— Ты… не боишься? — спросила она.

— Боюсь, — честно ответил Платон. — Но не вас. Я вообще всего боюсь: собак, грозы, начальства, открытых дверей в поезде и женщин, которые кричат. А вы не кричите.

— Пока нет, — буркнула она.

Он улыбнулся — неловко, криво, как человек, который редко тренируется в этом деле.

— Можно… зайти?

Она посторонилась.

В избе Платон сел на самый краешек лавки, будто боялся занять лишние сантиметры пространства. Аграфена поставила чайник, чашки — большие, как пиалы для супа.

Молчали.

Потом он сказал:

— Я библиотекарь. Из райцентра. Меня прислали… временно. Каталоги разобрать.

— И как тебя занесло ко мне?

Платон покраснел.

— Если честно… я шел мимо. И вдруг… понял, что должен сюда прийти. Очень должен. Как будто кто-то внутри сказал: «Иди, пока не поздно».

Аграфена отвела глаза.

Она знала, кто это «кто-то».

Ведьма.

Магия.

Глупость.

— Ты женат?

— Нет.

— Пил?

— Квас.

— Бил кого-нибудь?

— Только подушку. Во сне.

Она хмыкнула.

Потом вдруг сказала:

— Я страшная.

Платон задумался.

— Нет.

— Вру.

— Не вру. Вы… как дом. Большой. Немного пугающий снаружи. Но внутри, если зайти… тепло.

У Аграфены вдруг защипало глаза.

Через неделю Платон переехал.

Принес два чемодана книг, чайник, старый плед и фикус в горшке.

— Это чтобы уютнее, — объяснил он.

Деревня сначала не поверила.

— Она его съест, — говорили.

— Он сбежит.

— Она его на плуг запряжет.

Но Платон не сбежал.

Он варил суп.

Читал вслух.

Чинил очки.

Гладил ей руку, как что-то драгоценное и хрупкое.

Аграфена рядом с ним вдруг стала меньше.

Не ростом — душой.

Перестала сутулиться.

Перестала говорить басом.

Купила себе красную ленту.

А однажды ночью тихо спросила:

— Ты точно не из-за приворота?

Платон подумал.

— Может, сначала и из-за него. А теперь… я просто хочу, чтобы вы были.

Весной он сделал ей предложение.

Неловко.

Уронил кольцо в суп.

Запутался в словах.

— Аграфена… если вам… не противно… если вам… удобно… я бы хотел… ну… жить с вами всегда.

Она ответила просто:

— Дурак ты.

И обняла.

Так, что у него хрустнули ребра.

Ведьма Улита потом говорила:

— Я ж предупреждала: магия с юмором.

Аграфена родила двух сыновей.

Оба пошли в рост.

Один — в нее.

Другой — в любовь.

А Платон всю жизнь смотрел на нее снизу вверх.

И считал себя самым счастливым человеком на земле.

Слава о необычной семье разошлась далеко за пределы деревни.

К Аграфене и Платону приезжали посмотреть, как на ярмарочное чудо: высокая женщина-богатырша и тихий библиотекарь, который рядом с ней выглядел как запятая возле восклицательного знака.

Но со временем люди привыкли.

Аграфена работала в кузнице, потом стала заведовать складом — там, где нужно было поднимать, носить и не бояться тяжести.
Платон открыл в деревне настоящую библиотеку: выбил у района старое здание, отмыл, поставил полки, привёз книги. Дети туда ходили как в другое измерение — где пахло пылью, бумагой и тишиной.

Сыновья росли разными.

Старший, Егор, был высоким, широкоплечим, упрямым — копия матери. В пять лет мог таскать мешки с зерном. В десять — защищал младших на улице. В пятнадцать — пошёл в училище на механика.

Младший, Миша, был тонким, задумчивым, в отца. Любил читать, рисовать, боялся драк и высоты, но мог часами рассказывать о звёздах и древних городах.

Аграфена переживала:

— Вырастет — заклюют…

Платон отвечал:

— Зато он будет знать, кто он.

Но однажды прошлое напомнило о себе.

В деревню приехала новая фельдшерка — молодая, городская. И как-то вечером зашла к Аграфене за солью.

— Слушай, — сказала она неловко, — а правда, что ты… к ведьме ходила?

Аграфена застыла.

Платон сидел за столом и чинил книгу.

— Правда, — ответила она тихо.

Фельдшерка замялась:

— А… приворот до сих пор действует?

В избе стало очень тихо.

Платон медленно поднял голову.

— Какой приворот?

Аграфена почувствовала, как внутри всё осело, будто дом провалился в подвал.

Она рассказала всё.

Про ведьму.
Про зелье.
Про толпу мужиков.
Про второе зелье.

Про него.

Платон слушал молча.

Потом встал.

Надел пальто.

— Мне нужно пройтись.

Он не вернулся ни вечером, ни ночью.

Аграфена сидела у окна, огромная, сильная — и совершенно беспомощная.

Она поняла, что всю жизнь боялась не одиночества.

А того, что любовь может оказаться ненастоящей.

Платон вернулся под утро.

Уставший. С красными глазами.

Сел напротив.

— Значит… я был выбран магией.

— Сначала, — прошептала она. — А потом…

— А потом ты привыкла, — тихо сказал он. — А я — поверил.

Она опустилась перед ним на колени.

Впервые в жизни.

— Если хочешь — уходи. Я не держу. Никогда не держала.

Он долго молчал.

Потом снял очки, протёр их.

— Знаешь… я всю жизнь считал, что меня никто не выберет. Ни просто так, ни по любви.

Он посмотрел на неё:

— Даже если сначала это была магия… всё остальное — было мной. Моими страхами. Моими решениями. Моим желанием остаться.

Он взял её ладонь.

— А значит — это моя любовь. Не ведьмы.

Аграфена заплакала. Не громко — беззвучно, огромными слезами.

Через месяц они поехали к ведьме.

Улита уже была совсем старая, почти слепая.

— Что, счастливо живёте? — усмехнулась она.

Платон спросил:

— А если бы она не пришла?

Ведьма пожала плечами:

— Ты всё равно пришёл бы. Просто позже. Магия лишь толкнула дверь. Но идти — ты сам пошёл.

Она умерла через год.

А Аграфена и Платон прожили вместе до старости.

Когда Платон умер, она пережила его на три года.

Перед смертью сказала сыновьям:

— Любовь — это когда даже колдовство не может заставить. Только помочь не испугаться.