Уборщица на заводе мыла полы в мужской раздевалке

Уборщица на заводе мыла полы в мужской раздевалке.

Звали её Валентина Петровна, и работала она здесь уже лет пятнадцать — столько, что знала не только все углы и щели, но и весь заводской фольклор: кто с кем поругался, кто вечно опаздывает, а кто ходит в раздевалку «как на праздник».

Полы она мыла основательно, с чувством долга. Вода в ведре была горячей, тряпка — тяжёлой, а настроение — обычным, рабочим. До конца смены оставалось совсем немного, и Валентина Петровна уже мысленно перебирала, что купить домой: хлеб, молоко, может, ещё селёдку.

— Так… — пробормотала она, отжимая тряпку. — Раздевалка, душевая, и всё.

Она была уверена, что в помещении никого нет. Смена закончилась, гудок прозвучал ещё полчаса назад, а мужики обычно разбегались быстро: кто домой, кто в курилку, кто в магазин.

И тут из душевой неожиданно вышел слесарь.

Валентина Петровна вздрогнула и машинально отвернулась.

— Ого… Простите… — сказала она, автоматически, по привычке вежливого человека. — Я думала, что здесь никого нет…

Слесарь тоже застыл, как вкопанный.

— Ой… — сказал он. — А я думал, что вы уже ушли…

Повисла пауза. Та самая, неловкая, когда оба понимают, что случилось недоразумение, но не знают, как из него красиво выйти.

— Я… — начал слесарь.
— Я… — одновременно сказала Валентина Петровна.

Они замолчали.

— Ладно, — первой взяла себя в руки Валентина Петровна. — Я тут полы домою и уйду. Вы… это… не торопитесь.

— Да я… — замялся он. — Я вообще-то душ чинить остался. Кран тек.

— Конечно, — кивнула она. — У вас всегда что-нибудь течёт.

Слесарь покраснел и быстро ретировался обратно в душевую.

Валентина Петровна вздохнула, покачала головой и продолжила мыть полы, бормоча себе под нос:

— Вот ведь… работа. Ни покоя, ни одиночества.

На следующий день об этом случае уже знал весь завод.

Но, как это бывает, каждый рассказал по-своему.

— Валентина Петровна такого повидала — ей уже ничем не удивишь, — говорил токарь Иван.
— Да она спокойнее всех отреагировала, — утверждал электрик. — Я бы на её месте ведро уронил.
— А слесарь-то, говорят, до сих пор красный ходит, — шептались в курилке.

Сам слесарь — Сергей — стал объектом добродушных поддёвок.

— Ну что, Серёг, — подмигивали ему. — Проверил душ?

— Проверил, — бурчал он. — И больше туда без объявления не хожу.

Валентина Петровна на всё это реагировала философски.

— Работа есть работа, — сказала она бригадиру. — Главное — без скандалов.

Через неделю на заводе повесили новое объявление:

«УБОРКА РАЗДЕВАЛОК ПРОИЗВОДИТСЯ С 17:30. ПРОСЬБА УБЕДИТЬСЯ, ЧТО ПОМЕЩЕНИЕ СВОБОДНО».

Под объявлением кто-то приписал ручкой:

«И душ тоже».

Валентина Петровна посмотрела, вздохнула и стёрла приписку.

— Люди, — сказала она, — вечно вам смешно.

Прошло время. Случай забылся, стал анекдотом, который всплывал разве что на корпоративах.

А однажды Сергей подошёл к Валентине Петровне и неловко сказал:

— Я… хотел извиниться ещё раз. Тогда. Ну… за неудобство.

Она посмотрела на него внимательно и вдруг улыбнулась.

— Да брось ты, Серёжа. Живые люди. Не на луне работаем.

— Просто… — он почесал затылок. — Вы так спокойно отнеслись.

— Потому что, — сказала она, — за пятнадцать лет на заводе я поняла одну вещь.

— Какую?

— Самое неловкое — это не ситуации. Самое неловкое — когда люди из них скандал делают.

Сергей кивнул.

— Умно сказано.

— А ты думал, — усмехнулась она. — Я тут полы не только мою. Я ещё и людей вижу.

С тех пор Сергей всегда проверял, пусто ли в раздевалке.
А Валентина Петровна продолжала мыть полы — спокойно, уверенно, как человек, который знает:
жизнь состоит из мелких неловкостей,
и главное — относиться к ним по-человечески.

После того случая в мужской раздевалке Валентина Петровна стала на заводе фигурой почти легендарной.

— Если Валентина Петровна мыла — значит, смена точно закончилась, — говорили рабочие.
— А если не закончилась — значит, ты сам виноват, — добавлял кто-нибудь.

Она же относилась ко всему спокойно. Утром приходила, переодевалась в свою рабочую куртку, завязывала платок и начинала обход: цех, коридор, лестницы, снова цех. Полы блестели, как совесть перед зарплатой.

Слесарь Сергей поначалу старался держаться подальше от раздевалки в «опасные часы». Душ принимал быстро, одевался ещё быстрее и всё время оглядывался, будто Валентина Петровна могла появиться из-за шкафчика внезапно, как проверка из отдела качества.

— Серёг, — поддевали его. — Ты чего, теперь и дома так же осторожно?

— Отстаньте, — бурчал он. — Мне хватает.

Но постепенно напряжение ушло. Потому что на заводе, если над чем-то не смеяться, с этим невозможно жить.

Однажды в раздевалке сломался шкафчик. Старый, ещё советский, с перекошенной дверцей. Сергей, как ответственный слесарь, полез чинить.

— Ты чего тут возишься? — спросил его мастер.
— Да шкафчик клинит.
— Ну смотри аккуратно, — усмехнулся мастер. — А то ещё уборку назначат внеплановую.

Сергей фыркнул.

— Очень смешно.

Но именно в этот момент дверь тихо скрипнула, и в раздевалку заглянула Валентина Петровна — уже одетая, с ведром.

— Можно? — спокойно спросила она.

Сергей вздрогнул так, что отвертка выпала из рук.

— Валентина Петровна! — выдохнул он. — Я… я одет! Всё нормально!

Она посмотрела на него поверх очков.

— Серёжа, — сказала она. — Я вообще-то просто хотела спросить, можно ли через пять минут полы помыть.

Он покраснел.

— Можно. Конечно можно.

— Ну вот и хорошо, — кивнула она. — А шкафчик… ты не спеши. Лучше медленно, но надёжно.

И ушла.

Сергей некоторое время сидел молча, а потом вдруг улыбнулся.

— Вот ведь человек, — пробормотал он. — Ни шума, ни драмы.

Со временем они начали здороваться. Потом — перекидываться парой фраз.

— Как смена? — спрашивала Валентина Петровна.
— Да нормально. А у вас?
— Полы сегодня вредные, — вздыхала она. — Липнут.

Иногда Сергей помогал ей вынести ведро или переставить лавку. Без показухи, просто так.

— Спасибо, — говорила она.
— Да не за что, — отвечал он. — Работа общая.

На заводе это заметили.

— Смотри-ка, — шептались в курилке. — Сергей теперь образцовый.
— Ага, — хмыкал кто-то. — Баня дисциплинирует. Даже заводская.

Валентина Петровна только качала головой.

— Люди любят придумывать, — говорила она. — А на самом деле всё просто.

Однажды зимой она поскользнулась во дворе завода. Ничего страшного — ушиблась, но сумка выпала, тряпки рассыпались.

Сергей оказался рядом первым.

— Вы как?
— Нормально, — отмахнулась она. — Не стеклянная.

Он помог подняться, собрал сумку.

— Вам бы отдохнуть сегодня.
— Отдохнёшь тут, — усмехнулась она. — Полы сами себя не помоют.

— Тогда я помогу, — сказал он.

И помог. Молча. Без лишних слов.

Через несколько лет Валентина Петровна ушла на пенсию.

В день её последней смены в раздевалке появилось объявление:

«СПАСИБО ЗА ЧИСТОТУ И СПОКОЙСТВИЕ»

Подписались почти все.

Сергей подошёл к ней, неловко протянул пакет.

— Это вам… чай хороший.
— Спасибо, — сказала она. — Буду вспоминать.

— Я… — он замялся. — Тогда, в раздевалке… я долго переживал.

Она улыбнулась.

— А зря. Это была просто жизнь. Без купюр.

Когда она уходила, завод продолжал гудеть, работать, шуметь. Люди приходили и уходили, шкафчики ломались, души текли.

Но ещё долго, если кто-то спрашивал:

— А кто тут раньше убирался?

Отвечали:

— Валентина Петровна. Спокойный был человек. С ней даже неловкость — не страшная.

И в этом, пожалуй, было самое главное.

После ухода Валентины Петровны завод будто стал тише.

Не сразу — не в первый день и даже не в первую неделю. Станки гудели так же, гудок звучал по расписанию, рабочие спорили в курилке и смеялись в столовой. Но чего-то неуловимого не хватало.

— Чисто вроде, — говорил кто-то.
— Да, но… не так, — отвечал другой.

Новая уборщица была моложе, работала быстро, без разговоров. Полы мыла хорошо, но в помещении будто пропало ощущение дома. Всё стало правильным, но холодным.

Сергей ловил себя на странной привычке: каждый раз, заходя в раздевалку после смены, он машинально смотрел в сторону, где раньше стояло ведро Валентины Петровны.

«Вот глупость», — думал он.

Но память — штука упрямая.

Однажды в раздевалке снова случился переполох. Молодой практикант, только что после техникума, перепутал время и вбежал в помещение, когда там ещё кто-то был.

— Извините! — выпалил он и выскочил обратно, красный как свёкла.

Кто-то засмеялся. Кто-то махнул рукой.

— Да бывает, — сказал мастер. — Ничего страшного.

И вдруг Сергей неожиданно для себя добавил:

— Главное — без шума. Всё мы люди.

Мастер посмотрел на него внимательно.

— Слова не твои.

Сергей пожал плечами.

— Зато правильные.

Прошло ещё время. Завод отмечал юбилей — круглая дата, баннеры, грамоты, торжественное собрание. Вспоминали ветеранов, показывали старые фотографии.

И вдруг на экране появилась знакомая фигура — женщина с ведром, в платке, с сосредоточенным выражением лица.

— Это кто? — спросил кто-то из молодых.

В зале на секунду стало тихо.

— Это Валентина Петровна, — сказал мастер. — Уборщица. Но вообще — человек.

Аплодисменты были негромкие, но долгие.

Через пару дней Сергей решился. Он купил цветы и поехал по адресу, который когда-то видел в ведомости.

Валентина Петровна открыла дверь не сразу. Постаревшая, но всё такая же спокойная.

— Серёжа? — удивилась она.
— Я, — улыбнулся он. — Вот… зашёл.

Она впустила его, поставила чай.

— Как завод?
— Работает. Как всегда.
— Значит, живёт.

Он помолчал, потом сказал:

— Знаете… вы нас тогда многому научили.

— Чему же? — усмехнулась она.

— Не делать из мелочей трагедию. И видеть в людях людей.

Валентина Петровна кивнула.

— Если хоть один это понял — значит, не зря мыла.

Когда Сергей уходил, она сказала ему вслед:

— Серёжа.

— Да?

— Береги простые вещи. Они самые важные.

Он кивнул.

А на заводе ещё долго рассказывали истории. Про смены, про поломки, про курьёзы.

И среди них была одна — не самая громкая и не самая смешная,
но та, после которой обычно говорили тише:

— А ведь всё могло быть иначе…
— Могло, — соглашались. — Но обошлось по-человечески.

И, пожалуй, в этом и был весь смысл.