Пыль дороги осела на плечи Варвары Афанасьевны,

Пыль дороги осела на плечи Варвары Афанасьевны, словно невидимый, неотступный груз. Пять лет — пять долгих лет заключения и лишений — она провела вдали от родного дома, от своего сына, от всего, что ей когда-то дорого было. Воздух проселочной дороги резал нос острым запахом полыни и спелой пшеницы. Каждый вдох давался с усилием, наполняя легкие тоской и тяжестью. Автобус, хрипло покашливая, уехал, оставив её одну, с маленькой сумкой и переполненным сердцем.

Пять лет назад она пошла на тюрьму за сына. Он был молод, глуп, втянут в аферу, а она взяла всю вину на себя. Суд поверил старой женщине, которая уже не могла бороться с системой. И вот теперь она возвращается. Дом, двор, запах родной земли — всё казалось невыразимо близким, но вместе с тем чужим, будто мир изменился без неё.

Развитие

Она шла, опираясь на старую трость, спотыкаясь об неровности грунта. Каждый шаг отзывался болью в коленях и в сердце. Перед глазами появлялся дом — бревенчатый, слегка почерневший, но всё ещё крепкий. Из трубы поднимался тонкий дымок, в окошках мерцал свет. Сердце забилось быстрее. Здесь был её сын, её Витюша. Она хотела броситься ему на встречу, прижать к себе, вдохнуть запах его взрослой жизни.

Дверь оказалась запертой. Она нажала на щеколду, дверь со скрипом поддалась — и тут же столкнулась с чужой грудью. Перед ней стоял незнакомец, высокий, плечистый мужчина с полотенцем в руках, с холодным взглядом, который не оставлял места для надежды.

— Вам кого, бабушка? — спросил он ровным, ледяным голосом.

Варвара Афанасьевна растерялась, голос срывался:

— Витя… Где Витя?

Мужчина нахмурился, медленно произнося слова, от которых кровь застыла в жилах:

— Витя? Виктора? Так он продал дом три года назад. Я теперь хозяин.

Всё рухнуло. Пять лет её жизни, её страданий, её самопожертвования — обесценены одним словом. Сердце сжалось, легкие с трудом втягивали воздух. Она едва держалась на ногах, отступая к дороге, к остановке.

На остановке она села на лавку, холодную и жёсткую. Слёзы текли тихо, беззвучно. Она шептала в пустоту:

— Витюша… Витенька… где ты, сыночек?

И именно тогда раздался скрип тормозов — к остановке подъехал солидный внедорожник, поднимая клубы пыли.

Из внедорожника вышел мужчина — крепкий, ухоженный, в дорогом пальто. Его шаги по пыльной дороге звучали тяжело, будто отбивали ритм её собственного сердца. Варвара Афанасьевна подняла голову, смахивая слёзы, и вгляделась в незнакомца.

— Бабушка… что вы тут делаете одна? — спросил он с ноткой удивления. — Вам плохо?

Она хотела ответить, но слова застряли в горле. Её губы шевелились, но голос не слушался. Мужчина подошёл ближе, присел на корточки, внимательно посмотрел ей в глаза.

— Вас подвезти куда-то? — мягко спросил он. — В деревне холодно, а вы… вы выглядите очень усталой.

Её сердце болезненно ёкнуло. Она хотела закричать: «Мне некуда ехать! У меня только один дом, и он там, за спиной, у моего сына…» Но язык словно прилип к нёбу.

Она лишь выдавила:

— Я… к сыну… вернулась. А он… он не здесь…

И упала головой на руки.

Незнакомец нахмурился, помог ей подняться, усадил в машину. Салон пах кожей и дорогим парфюмом — запах, который обжёг её воспоминания, потому что он слишком сильно отличался от её мира, где всегда пахло хлебом, сеном, землёй.

Машина тронулась. Варвара Афанасьевна смотрела в окно, и перед глазами проносились поля, деревья, дорожные знаки — всё будто размывалось слезами. Она тихо шептала себе под нос:

— Витя… Витенька… где же ты?..

Машина остановилась у городка. Мужчина, что подвёз её, вышел первым и помог выбраться.

— Здесь я живу, — сказал он. — Может, вам стоит переночевать у меня, а утром уже искать сына?

Варвара Афанасьевна покачала головой. Она чувствовала: надо искать Витю немедленно, пока сердце стучит и ноги ещё держат.

Она спросила первым делом у прохожих, не знают ли они Виктора Афанасьева. Несколько человек переглянулись и ответили неохотно:

— А как же… знает его вся округа. Только ты, бабушка, зря ищешь. Твой сын спился. Живёт где попало. Сегодня его видели у заброшенного склада, на окраине.

Эти слова резанули её душу, как ножом. Она двинулась туда, спотыкаясь, опираясь на трость. Сердце с каждой минутой билось всё слабее, а дыхание рвалось криком.

И вот, у старого склада, заваленного ржавыми железками и мусором, она увидела его.

Витя.

Тот самый мальчик, ради которого она когда-то украдкой донашивала чужие сапоги, чтобы сберечь для него новые. Тот, ради кого сидела в тюрьме.

Но теперь перед ней был не сын — а обломок человека. Неухоженный, худой, глаза мутные, в руках бутылка.

— Витюша… — прошептала она и сделала шаг к нему.

Он поднял голову. Сначала в его взгляде мелькнуло удивление, затем раздражение.

— Ты… что ты здесь делаешь? — прохрипел он. — Я же сказал, чтоб не приходила никогда!

— Сынок… я вернулась… домой… к тебе… — с трудом вымолвила Варвара Афанасьевна, вытянув руки, словно хотела обнять его.

Но он резко встал, пошатываясь, и выкрикнул:

— Убирайся! Нет у меня никакой матери! Из-за тебя моя жизнь сломана!

Слова били сильнее ударов. Она почувствовала, как внутри всё рушится, ломается. И только тихо сказала:

— Я ради тебя… всё отдала… Витенька…

Но он уже отвернулся, снова присел на корточки, достал бутылку.

Варвара Афанасьевна стояла, пока ноги окончательно не подкосились. Она опустилась на холодную землю. Слёзы текли по её лицу, но она уже не пыталась их вытереть.

— Господи… зачем?.. — прошептала она в ночь.

А рядом, будто в насмешку, зашумел ветер, завывая в разбитых окнах склада.

Ночь опустилась быстро, будто сама тьма спешила укрыть позором того, кто предал. Варвара Афанасьевна долго сидела у склада, пока силы окончательно не покинули её. Утром прохожие нашли её неподвижное тело, укрытое лишь тонким платком. Она умерла тихо — так же, как и жила последние годы: в одиночестве и без тепла.

Весть о смерти матери дошла до Вити неожиданно. Ему сообщили соседи, что старуха скончалась прямо под стенами заброшенного склада. Сначала он лишь отмахнулся:

— Не моя мать она… не моя…

Но слова застряли в горле. Перед глазами всплыла её измождённая фигура, протянутая к нему рука, полная отчаяния. И в ту же ночь ему приснился сон: Варвара Афанасьевна стояла на пороге их старого дома — того самого, что он продал. Она смотрела на него без упрёка, только с бесконечной тоской в глазах.

Сон мучил его снова и снова. Пить стало невозможно: в каждом звуке слышался её голос, в каждой тени мерещился её силуэт. Совесть, которую он так долго глушил, теперь ожила и терзала его беспощадно.

Через неделю Витю нашли мёртвым. Он замёрз на том самом месте, где погибла его мать. В руках он сжимал пустую бутылку, а рядом лежал её старый, потерянный когда-то платок.

Люди в посёлке шептались:

— Это кара. Мать ради него жертвовала всем, даже свободой. А он продал дом, выгнал её, отказался. Вот и настигла его расплата.

А старый дом, что когда-то принадлежал им обоим, так и стоял, молчаливый и суровый. В его стенах будто эхом бродили шаги Варвары Афанасьевны и плач её сломленного сердца.

И только ветер, пролетая над пустыми окнами, шептал в ночи:

— Мама… мама…