Муж вылил воду в одну из двух ям….
«Муж вылил воду в одну из двух ям, чтобы спасти меня. Он не знал, что решает, кто из нас умрет»
После смерти мамы ее любимица, моя сестра, появилась только ради наследства. А когда не получила его, выкрикнула страшные слова, в которые я не верила. Но вскоре мое здоровье стало угасать, врачи разводили руками… Спасение пришло от старой знахарки, но последнее слово было за моим Олегом. То, что он сделал той ночью, навсегда изменило судьбу нашей семьи.
Две тысячи первый год встречал городок промозглой слякотью и низкими облаками, нависавшими над крышами одноэтажных домов. В одной из таких старых, но уютных обителей, в комнате, где пахло лекарствами и печалью, у кровати сидела Лика. Она смотрела на исхудавшее лицо матери и с бессильной яростью сжимала платок в руках, не позволяя слезам прорваться наружу. Казалось, сама атмосфера впитывала в себя горечь предстоящей разлуки.
— Ликуша, не надо, родная. Не плачь, — голос женщины был тихим, но удивительно твердым. — Всякому сроку свое время. Видно, на роду мне было написано недолго пройти по этой земле. А ты… ты остаешься в самых надежных руках. Виктор у тебя — золотой человек. Такая опора, такая надежность. Жаль, в мои годы такого не встретила. У вас все будет: и детский смех в этих стенах, и радость, и жизнь новая зацветет. А ты обо мне… ты обо мне без слез вспоминай. Просто помяни в родительский день, да на могилке моей посади цветов. Петунии там, или бархатцы. Я их всегда любила.
— Хорошо, мамочка, — прошептала Лика, и на этом слове ее воля иссякла. Горькие, соленые капли покатились по щекам, падая на сцепленные пальцы. — Все будет, как ты скажешь.
Виктор сменил ее глубоко за полночь, опустившись на стул рядом с ложем женщины, которая за годы стала ему второй матерью. Он сидел в тишине, слушая ее прерывистое дыхание, а под утро, около четырех, тихо вошел в спальню к жене, коснулся ее плеча и сказал едва слышно:
— Пора…
Прощание было тихим и печальным. Они похоронили мать, собрали немногочисленных родственников и соседей на поминки, и за столом едва ли не каждый второй, выражая соболезнования, с недоумением спрашивал: «А где же Яна? Где младшая?»
Что могла ответить Лика? Откуда ей было знать, где сейчас та, что пять лет назад уехала в столицу и с тех пор лишь изредка напоминала о себе безликими поздравительными телеграммами, пришедшими из московского почтамта? Ни строчки с обратным адресом, ни номера телефона — лишь открытки, как весточки с другой планеты.
Яна с юности была ветрена и легкомысленна. После того как ее отчислили из института, в который мать вложила последние сбережения и недополученные отпуска, между ними грянула ссора. Громкая, резкая. Младшая дочь, хлопнув дверью, ушла к подруге, а через месяц вернулась за вещами и бросила, сверкая глазами: «Уезжаю в Москву! Там другая жизнь, там деньги, там все иначе!» Иначе, чем в этом забытом богом уголке на окраине города, где автобус ходил по расписанию, известному лишь ему самому, и где каждый день приходилось выслушивать мамины упреки и тревоги.
Лика же, преподававшая биологию в местной школе, осталась с матерью. Она не могла даже помыслить оставить ее одну, особенно после того тяжелого удара, который нанес уход отца, разом опустошивший когда-то шумный и полный жизни дом.
Спустя год после отъезда Янки судьба свела Лику с Виктором, прорабом, руководившим капитальным ремонтом в ее школе. Их знакомство переросло в нежную привязанность, а затем он, застенчиво опустившись на одно колено, предложил ей разделить с ним жизнь и переехать в его скромную однушку, доставшуюся ему как сироте. Но когда Лидия Никитична услышала об этом, ее глаза округлились от изумления.
— Боже мой, детки, да вы с ума сошли! Какая одна комната? У меня здесь просторно, три комнаты! А когда дети появятся, куда вы их денете? В какой угол кроватку поставите? И что значит — жить отдельно? Я одна здесь с ума сойду от тоски! Нет, умоляю, оставайтесь здесь. А свою квартиру, Витя, ты сможешь сдать.
Так и решили. Сыграли скромную, почти домашнюю свадьбу, Виктор перевез свои нехитрые пожитки в дом тещи, а она вскоре начала откармливать его блинами с творогом и пышными пирогами с капустой, называя не иначе как сынком.
Но спустя два года на область обрушилось невиданное за всю историю наблюдений наводнение. Вода, придравшись к старости строения, нанесла дому серьезный урон: испорчены были полы, стены, пришла в негодность мебель и бытовая техника.
Семья оказалась на распутье, не зная, где раздобыть значительную сумму. И тогда Виктор принял решение, которое казалось ему единственно верным: он выставил на продажу свою квартиру. Покупатель нашелся почти мгновенно. Вырученные средства вложили в ремонт, хватило и на новую обстановку. Теща смотрела на зятя с безграничной благодарностью. А потом ее здоровье, и без того пошатнувшееся, стало стремительно ухудшаться…
Виктор трудился на износ, беря сверхурочные на стройках, чтобы покупать дорогостоящие лекарства, ведь на скромную учительскую зарплату Лики рассчитывать не приходилось. И вот однажды Лидия Никитична, еще сохранявшая ясность ума и способность передвигаться, отправилась к нотариусу и оформила завещание, согласно которому дом переходил в равных долях старшей дочери и ее мужу.
— Мама, ну зачем это? — недоумевали супруги, когда она вернулась домой с сияющими от торжественной тайны глазами.
— Я так решила, и это мое последнее волеизъявление! — отрезала она. — Вы были рядом, когда было трудно. Ты, Витя, свою крышу над головой продал и в этот дом вложил. Ты, Ликуша, ни на шаг от меня не отходила… А Янка… Ей нет до меня дела. С чего бы я должна оставлять ей что-то? Может, у нее там, в столице, свои хоромы. Мы ведь не знаем… А спросить-то и не у кого.
Прошел год с тех пор, как мамы не стало. Лика и Виктор вступили в наследство, оформив дом в совместную собственность. Лика была на сносях, они с нетерпением ждали появления на свет дочурки, обустраивали для нее комнату, раскрашивая стены в солнечно-желтые и нежно-розовые тона, и казалось, что жизнь потихоньку налаживается, заливая раны светом надежды. И в этот момент на пороге, словно призрак из прошлого, возникла Яна.
Она вошла, наполнив прихожую густым шлейфом дорогого парфюма. В ушах ее поблескивали изящные серьги, а в руке она сжимала тонкий сотовый телефон такой модели, о которой здесь и не слышали.
— Привет, мои дорогие! Встречайте гостью из столицы!
— Это… твоя сестра? — не сразу сообразил Виктор, поворачиваясь к бледной как полотно Лике.
— Да, я самая, — звонко ответила за нее гостья. — А ты, выходит, тот самый зять, что при жилье оказался?
— Помолчи лучше, — выдавила Лика, и в ее голосе прозвучала не педагогическая строгость, а холодная сталь. — Совести у тебя совсем нет.
— Фу, как была занудой, так и не изменилась. Ладно, с зятем еще успею по-соседски поболтать. А мама где?
— Мама? — Лика не могла поверить своим ушам. — Ты о маме вспомнила?
— Мама? — Лика не могла поверить своим ушам. — Ты о маме вспомнила?
Яна заморгала, слегка откинула голову назад, будто пытаясь скрыть растерянность под маской показного равнодушия. Но на миг в её глазах промелькнул что-то похожее на испуг.
— Конечно, вспомнила! — слишком громко ответила она, делая шаг к гостиной. — Я же не знала… Мне никто не сказал… — голос её дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Ну ладно, куда уж теперь. Значит, вы уже всё без меня поделили.
Лика почувствовала, как внутри что-то хрустнуло, будто тонкий лед под ногами.
— Яна, тебе не пришло в голову спросить хотя бы когда её не стало? Или как? Или почему ты ни разу не позвонила, когда мама лежала бледная, вся в болях, а Виктор возил её по врачам, как безумный?
— Я была занята, Лика! Ты не понимаешь, какая жизнь в Москве! Там нет времени на вот эти… — она жестом обвела комнату — …мелодрамы.
Виктор шагнул вперёд, его лицо стало каменным.
— Мелодрама — это когда человек в кино умирает. А когда твоя мать уходит среди ночи, держа жену за руку — это не мелодрама. Это жизнь. И смерть. Рядом.
Яна закатила глаза, но на виске у неё трепетнула жилка — едва заметно, но выдавало внутреннее напряжение.
— Ладно. — Она резко сменила тему, будто скидывая тяжёлый плащ. — Перейдём к главному. Дом. Как мы делим?
— Мы ничего не делим, — Лика сказала спокойно, но это спокойствие было тонким, натянутым, как струна, готовая лопнуть. — Мама оставила завещание. Дом — мой и Виктора.
— ЧТО? — Яна вскрикнула так, что с полки упала маленькая керамическая фигурка. — Да вы… вы её уговорили! Она всегда меня любила больше! Меня! Я была её любимицей, понимаешь? — она ткнула пальцем себе в грудь. — А ты всегда была… тенью! Всегда рядом, но никогда — в центре! Она бы так не поступила. Никогда!
— Яна… — Лика сделала шаг навстречу, но Яна отступила, будто перед ней возникла угроза.
— Нет! — крикнула она, вскинутая обида смыла остатки маски столичной леди. — Я знаю, зачем ты жила у неё на шее. Ты ждала, когда она умрёт! Чтобы всё прибрать к рукам! Чтобы стать хозяйкой здесь! Но я тебе помешаю… услышишь? Я тебе напомню: этот дом должен был быть моим!
— Ты поздно вспомнила о доме, — спокойно, почти устало произнёс Виктор. — Слишком поздно.
И тогда Яна выкрикнула:
— Прокляла она тебя, Лика! На смерть прокляла! Я слышала, как она говорила, когда болела! Ты думаешь, что она тебя любила?! А она сказала: «Лику жалко, жить ей недолго»!
Лика пошатнулась. Слова ударили, словно ледяная вода в сердце. Виктор тут же подхватил её под руку.
— Уходи, — сказал он низким голосом. — Сейчас же.
Яна стояла, тяжело дыша, а потом, обернувшись на каблуках, бросила:
— Ещё увидимся. И вы оба пожалеете.
Дверь хлопнула так, что дом дрогнул.
Сначала Лика думала: забудется. Ну мало ли, что в припадке злобы может выкрикнуть человек, который приехал с пустыми руками и уезжает ни с чем?
Но ночью ей стало холодно.
Не внешне — холод проник куда-то глубоко, под ребра. Она начала просыпаться от того, что тело немеет, пальцы рук сводит, а в пояснице — словно кто-то тугую нить стягивает. Через пару дней появились тянущие боли в ногах. Через неделю она перестала чувствовать ступни.
Виктор возил её по врачам.
Один только качал головой:
— Невралгия? Не похоже…
Другой морщился:
— Может, сосудистое… странно, очень странно…
Третий почти шепнул:
— Я… не знаю, что с вами.
Лика бледнела, как воск.
— Виктор… — шептала она ночью. — Что со мной? Я же… я же ребенка жду…
Виктор сжимал её ладонь, наклонялся к животу и начинал шептать сквозь слёзы:
— Выживи… прошу тебя… обе выживите…
Но ей становилось хуже.
Страх поселился в доме, как незваная тень.
И вот однажды, когда Виктор вернулся с очередной безрезультатной консультации, соседка Марфа сказала тихо:
— Вите́к… Тебе к Ульяне надо идти. К старой. К которой все идут, когда врачи бессильны.
Виктор отмахнулся:
— Марфа, ну что ты… при чём тут…
— Ты меня послушай. Ты посмотри на Лику. Её как будто нитками черными стянули. Это не болезнь. Это… другое.
Виктор ночью долго сидел на кухне, глядя на свечу. Пламя дрожало, будто зная больше, чем он сам.
А утром он пошёл к знахарке.
Хата Ульяны стояла на отшибе, в овраге, где туман по утрам ложился так густо, что будто белой шерстью затягивал землю.
Ульяна встретила его у порога, не удивившись.
— Поздно пришёл, Витя. Ох, поздно. Но спасать ещё можно.
— Что с Ликой?! — Виктор почти крикнул. — Скажите!
— На ней — морок. Сильный. Место не здесь делали… издалека пришло. Женская рука. Кровная. Болью, обидой. Завистью. Слово сказано — кольцо замкнулось. Беременна — уязвима. Войти легко.
Виктор побледнел.
— Снять можно?
— Можно. Но её силы нужны. И твои тоже. И выбор один будет. Сложный.
— Любой. — Виктор выдохнул. — Я сделаю любой.
Ульяна долго смотрела на него, будто проверяя, способен ли он выдержать то, что услышит.
— Две ямы нужно выкопать. Одну — глубже, вторую — ближе к дому. В одну — воду живую налить. В другую — отмертвую, из-под пола. В полночь поведёшь Лику между ними. Неся на руках. Она сама путь не пройдёт. Ни слова не скажешь. Ни единого. А в конце — решишь. Куда воду вылить.
Виктор нахмурился.
— Но как… как я узнаю?
— Узнаешь. Когда придёт время — сердце подскажет.
В ту ночь небо было низким, без звёзд, как будто мир затаил дыхание.
Виктор вынес Лику на руках. Она была почти без сознания — лёгкая, словно высохший лист. Лишь губы шевелились, будто она молилась.
Лучины горели на земле, освещая две чёрные ямы.
В одной — вода отражала колебание огня, как живая.
В другой — мутная, тёмная, тяжёлая, будто мёртвая.
Виктор шёл медленно, чтобы она не почувствовала его дрожи.
Пришёл к краю.
Ульяна стояла в тени, молчаливая.
И только тогда он понял, что значит её фраза: решишь, кто умрёт.
Если он выберет живую воду — уйдёт морок. Уйдёт болезнь. Лика жить будет.
Но ещё кто-то умрёт.
Та, что наслала.
Если вылить мёртвую — морок уйдёт лишь от Лики.
Но он сам может не проснуться утром.
Цена — одна жизнь за другую.
Лика открыла глаза. Едва-едва.
Сказала шёпотом:
— Живи… ради нашей девочки… пожалуйста…
И Виктор понял.
Он вылил воду в яму слева — ту, где была мёртвая.
Выбрал свою смерть.
Чтобы спасти её.
Но — не умер.
Он упал на землю, потеряв сознание.
Когда проснулся, был уже рассвет.
Лика сидела рядом, румяная, живая, здоровая.
Она гладила его по щеке и тихо повторяла:
— Всё прошло… Всё… ты спас нас…
А к вечеру пришло известие:
Яна погибла.
Машина на огромной скорости врезалась в бетонное ограждение на выезде из Москвы. Смерть мгновенная.
Лика долго плакала.
Не от радости.
Не от злости.
А от того, что жизнь иногда сама делает выборы, которые человеку не под силу.
А Виктор…
Он знал: в ту ночь судьба дала ему испытание.
И приняла его решение — по-своему.
С тех пор в их семье говорили:
Иногда любовь — это не то, что ты говоришь. А то, чем готов пожертвовать.