Дорога учит: сказ о двух кумах и телеге

Едут два кума на телеге, дрова везут. Дорога пыльная, лето жаркое, лошади фыркают, телега поскрипывает, а кумы уже с утра успели по стопочке принять — настроение бодрое, разговоры пошли философские. Один кум, Фёдор, мужик лет под пятьдесят, пузо впереди него едет, усы закрученные, глаза хитрые. Второй — Степан, помоложе, худощавый, но язык острый, вечно шутки отпускает.

Едут, значит, и вдруг видят: у обочины девка стоит, голосует. Платьице простенькое, но сидит ладно, коса толстая, глаза ясные. Солнце ей в лицо светит, а она щурится и улыбается, будто специально.

Фёдор аж поводья ослабил.

— Ты глянь, — говорит, — красота-то какая…
— Вижу, — отвечает Степан, — не слепой. Такая и во сне не часто снится.
— Подвезём?
— А чего ж не подвезти, — ухмыльнулся Степан. — Дорога длинная, места хватит.

Останавливаются. Девка подходит, благодарит, голос мягкий, будто мёдом полит.

— Мне бы до поворота, — говорит. — Там деревня моя.

Посадили её на телегу, между собой. И тут Фёдор Степану шепчет:

— Кум, ты держи поводья, а я к ней. Вдруг даст…

Степан только прыснул, но ничего не сказал — кум есть кум, сам разберётся.

Едут дальше. Фёдор начал разговоры заводить: кто она, откуда, да замужем ли. Девка отвечает спокойно, не грубит, но и не ластится — всё с достоинством. Говорит, что Марьей зовут, что к тётке ездила, а теперь домой возвращается.

Фёдор всё ближе придвигается, плечом задевает, шутки пошлые пускает. А Марья то улыбнётся, то строго посмотрит, так что у Фёдора аж язык заплетается.

Степан со стороны наблюдает, молчит, но про себя смеётся: знает он кума — тот языком герой, а как до дела доходит, так сразу неловкость.

И тут, на кочке, телега дёрнулась, дрова затрещали, Фёдор чуть не свалился. Марья удержалась, а он — нет, шлёпнулся прямо в дрова, застрял между поленьями, ноги вверх.

— Кум! — кричит. — Помогай!

Степан остановил лошадей, слез, начал вытаскивать. Девка смотрит, смеётся тихонько, глаза блестят.

— Осторожнее, — говорит, — а то ещё придавит.

Вытащили Фёдора, весь в щепках, рубаха порвана, шапка в пыли. Он отряхивается, красный, как рак.

— Ну, — говорит Марья, — вы уж аккуратнее. Дорога-то неровная.

Фёдор смущённо кивает, уже не такой смелый. Сел подальше, взялся за борт телеги, будто ученик примерный.

Едут дальше. Проехали немного — видят: впереди постоялый двор, народ суетится, крики, смех. Оказывается, ярмарка сегодня, музыканты, торговцы, бабы с корзинами.

Марья вдруг говорит:

— Остановите-ка здесь.

— Так ты ж до поворота хотела, — удивился Степан.

— Передумала, — отвечает она. — Тут мне нужнее.

Слезает с телеги, поправляет платье, смотрит на кумов и говорит уже совсем другим голосом, твёрдым:

— Спасибо вам за дорогу. Только, дядьки, вы в следующий раз, прежде чем «вдруг даст» думать, сначала головой подумайте.

Фёдор открыл рот, хотел что-то сказать, да слов не нашёл.

Марья развернулась и пошла к ярмарке. А там к ней подбежал здоровенный мужик, плечи как шкаф, борода чёрная, глаза строгие.

— Машка! — говорит. — Я уж думал, не доедешь.
— Да вот, — отвечает она, — добрые люди подвезли.

Мужик посмотрел на телегу, на кумов, прищурился. Фёдор аж спиной к дровам прижался.

— Спасибо, — сказал мужик спокойно, но так, что у обоих мороз по коже. — Добра вам.

Кумы кивнули, даже дышать забыли. Марья ещё раз улыбнулась — уже по-доброму — и ушла с мужем.

Едут дальше молча. Только через пару вёрст Степан не выдержал:

— Ну что, кум… «вдруг даст»?
Фёдор вздохнул, почесал затылок.
— Знаешь, Стёпа… лучше б я дрова держал.

И поехали они дальше, скрипя телегой, каждый со своими мыслями, а Фёдор с того дня стал куда осторожнее и на девок глазел уже не так смело — потому что дорога длинная, жизнь ещё длиннее, а кумовские глупости иногда очень дорого обходятся.

Едут они дальше. Дорога уже не такая ровная — колеи глубокие, пыль столбом, солнце клонится к закату. Лошади идут медленно, будто тоже задумались о жизни. Степан молчит, только изредка сплёвывает в сторону, а Фёдор всё ёрзает, будто ему в дровах всё ещё что-то мешает.

Проехали с полверсты, Фёдор вдруг не выдержал:

— Слушай, кум… а ведь красивая была, а?
— Была, — спокойно ответил Степан.
— И смотрела вроде…
— Смотрела так, как смотрят люди, когда видят дураков, — перебил его Степан. — Без злости, но с пониманием.

Фёдор фыркнул, но спорить не стал. Помолчал немного, потом вздохнул:

— Вот скажи мне, Стёпа, почему всегда так: как увидишь красоту — сразу голову теряешь?
— Потому что голова у тебя не для думания, а для шапки, — хмыкнул тот. — А шапка у тебя сегодня дырявая.

Фёдор хотел обидеться, но передумал. День был длинный, жара вымотала, да и случай этот как-то по-своему на него подействовал.

К вечеру добрались они до леска. Решили остановиться, дать лошадям отдохнуть, самим перекусить. Развели костёр, достали хлеб, сало, лук. Фёдор, как водится, ещё и бутылочку припрятанную вынул.

— Ну, за дорогу, — сказал.
— За ум, который иногда просыпается, — ответил Степан и чокнулся.

Выпили. Посидели. Огонь потрескивает, тени пляшут. И тут Фёдор вдруг стал разговорчивым, но уже не таким похабным, как раньше, а будто задумчивым.

— Знаешь, кум… — начал он. — Я ведь не со зла. Просто привык, что всё можно.
— А вот жизнь, — сказал Степан, — она не ярмарка. Не всё продаётся и не всё берётся.
— Да понял я уже, — махнул рукой Фёдор. — Глянула она на меня… как на мальчишку глупого.

Степан усмехнулся:

— Так ты им и был.

Ночь прошла спокойно. Утром снова в путь. Но словно что-то поменялось: Фёдор стал тише, не лез с шутками, больше смотрел по сторонам. А жизнь, как назло, решила его проверить.

Не проехали они и часа, как снова видят — у дороги стоит женщина. Уже не девка, лет под сорок, платок повязан, корзина рядом. Видно — тяжело, идти далеко.

Фёдор замедлил ход, посмотрел на Степана. Тот ничего не сказал, только бровь приподнял.

— Подвезти? — тихо спросил Фёдор.
— Если по-людски, — ответил Степан. — Без «вдруг».

Остановились. Женщина поблагодарила, села на край телеги. Разговор пошёл простой: про урожай, про детей, про дорогу. Никаких взглядов, никаких намёков. И Фёдор вдруг поймал себя на мысли, что ему… спокойно. Даже приятно.

Подвезли до деревни, женщина перекрестилась, поблагодарила, пожелала здоровья. Уехала.

Степан посмотрел на кума и сказал:

— Ну вот. Видишь? Жив остался.
Фёдор усмехнулся:
— Да… и на душе как-то легче.

Едут дальше. Уже к вечеру подъехали к своей деревне. Люди навстречу идут, кто с поля, кто с речки. Фёдор увидел свою жену — идёт, коромысло на плечах, усталая, но родная. И вдруг ему стало неловко за все свои мысли, за слова, что утром говорил.

Он спрыгнул с телеги, подошёл, помог снять вёдра.

— Ты чего это? — удивилась жена.
— Да так, — ответил он. — Решил, что дрова легче носить вдвоём.

Степан всё это видел, но ничего не сказал. Только когда разъезжались, бросил напоследок:

— Ну что, кум… дорога учит?
— Учит, — кивнул Фёдор. — Главное — не прогуливать уроки.

И разошлись. А телега потом ещё долго скрипела во дворе, словно напоминая Фёдору, что жизнь — она как дорога: если не держать поводья, можно очень быстро оказаться между дровами, вверх ногами, на посмешище всему свету.

Прошло с того дня недели две. Жизнь, как водится, пошла своим чередом: утро — работа, вечер — дом, заботы, разговоры ни о чём. Но Фёдор уже был не тот. Соседи заметили: стал тише, меньше хохмить, в кабаке задерживаться перестал. Даже к гармошке, которую раньше по каждому поводу доставал, теперь подходил редко.

Степан иногда поддевал его:

— Гляжу, кум, телега тебя умнее сделала.
— Да не телега, — отвечал Фёдор. — Люди.

А в душе у него всё равно что-то шевелилось. Не тоска, нет — скорее беспокойство. Будто жизнь его слегка толкнула в бок и сказала: «Очнись».

И вот однажды, под вечер, снова свела их дорога. Поехали они вдвоём в соседнее село — муку забирать. Погода была тихая, небо низкое, серое. Лошади шагали ровно, будто знали путь наизусть.

На полпути увидели — телега впереди стоит, колесо сломано. Рядом мужчина, молодой ещё, и женщина с ребёнком. Видно — растерялись.

Фёдор первым слез с телеги.

— Ну что, — сказал, — беда?
— Колесо треснуло, — ответил мужик. — А до села верст пять…

Степан уже доставал верёвки, инструменты. Без слов, без шуток. Работали молча, слаженно. Фёдор подставлял плечо, придерживал, тащил. Ребёнок смотрел на него широко раскрытыми глазами.

Когда всё сделали, мужик благодарил долго, женщина перекрестилась.

— Дай вам Бог, — сказала она.

Поехали дальше. Степан вдруг усмехнулся:

— Смотри-ка, кум… помог, и ничего не случилось.
— Ага, — кивнул Фёдор. — И даже хорошо.

Доехали до села, сделали дело, возвращались уже затемно. Луна вышла, дорога серебрится. И тут Фёдор неожиданно для себя заговорил:

— Знаешь, Стёпа… я ведь раньше думал, что сила — это когда можешь взять, что хочешь.
— А теперь?
— А теперь понимаю: сила — это когда можешь не брать.

Степан ничего не ответил. Только кивнул. Такие слова не требуют продолжения.

Когда подъехали к деревне, Фёдор снова увидел жену — она сидела у окна, ждала. И в этот момент он ясно понял: не каждая улыбка на дороге — приглашение, не каждая красота — для тебя, и не каждая встреча даётся ради глупости. Иногда — ради того, чтобы вовремя остановиться.

А телега… телега всё так же скрипела. Только теперь этот скрип звучал для Фёдора не насмешкой, а напоминанием: держи поводья крепче — не только в дороге, но и в жизни.

Прошло ещё несколько недель. Дни стали короче, листья на деревьях начали желтеть, и дорога под ноги ложилась мягкой ковровой пылью. Фёдор с Степаном ездили по делам, возили дрова, смолу, иногда муку соседям. Телега скрипела всё так же, но теперь Фёдору казалось, что она как будто слушает его мысли: скрипит мягко, без насмешки.

Однажды утром, когда они уже собрались в путь, у ворот деревни показалась знакомая фигура. Сердце Фёдора сжалось: это была Марья. Стояла с корзиной, с осенним солнцем в волосах, и смотрела прямо на них. Фёдор аж вздрогнул, Степан заметил это и тихо рассмеялся:

— Ну что, кум, «вдруг даст»? — шепнул он.
Фёдор покраснел и отвернулся:
— Не смей. Я теперь знаю, что значит уважение.

Марья подошла ближе, улыбка на лице — тихая, теплая, без намёков.

— Здравствуйте, кумы, — сказала она. — Хотела вам сказать спасибо за тот день… за дорогу.

Фёдор опешил. Степан хмыкнул, но молчал.

— Да не за что, — пробормотал Фёдор. — Просто… просто помогли.

— Вы тогда меня очень поддержали, — продолжала Марья. — Я многое поняла о людях. И о себе.

Фёдор даже не знал, что сказать. Слова застряли где-то между сердцем и языком. Степан слегка подтолкнул его локтем:

— Ну, кум, можно и руку протянуть.

Фёдор медленно подал руку. Марья сжала её на мгновение и улыбнулась так, что тепло разлилось по груди.

— Всего доброго, — сказала она и пошла дальше, по дороге в деревню.

Телега стояла рядом, дрова в кузове. Фёдор посмотрел на Степана, потом на скрипящую телегу, потом снова на уходящую фигуру. И вдруг понял, что жизнь — как дорога: иногда скрипит, иногда кочки мешают, но главное — не торопиться и идти по своему пути, не делая глупостей.

Степан хлопнул его по плечу:

— Вот и урок получен, кум. Не забудь его.

Фёдор только кивнул. Он знал, что больше никогда не станет тем Фёдором, что ехал с телеги с мыслями о случайной красоте. Теперь он понимал, что настоящая сила — в терпении, уважении и способности вовремя остановиться.

Телега снова заскрипела, лошади фыркнули, и кумы отправились домой. Ветер шептал в листьях, дорога блестела от утренней росы, а Фёдор впервые за много дней чувствовал покой.

И с этого дня дорога для него перестала быть просто дорогой. Она стала учителем, другом и напоминанием о том, что каждое встречное лицо — это не повод для глупости, а шанс для понимания, что жизнь длиннее любой телеги, любой шутки и любого «вдруг даст».