Жених, потерявший сознание: тайна богатой старухи

Никита был мужчиной редкого дарования — оно не имело отношения ни к математике, ни к музыке, ни к спорту, но зато блистательно относилось к умению жить чужой жизнью. Точнее, жить за чужой счёт. Он обладал внешностью, которой обычно наделяют героев дорогих реклам: высокий, гибкий, со смоляными волосами и улыбкой, способной выдавливать деньги даже из камня.

И если обычно мужчины мечтают стать успешными бизнесменами, спортсменами или хотя бы руководителями отдела, Никита мечтал о другом:
найти женщину, которая обеспечит ему райскую жизнь без необходимости трудиться.

Это была не мечта — это был стратегический план. И однажды судьба, уставшая от его настойчивых просьб, решила:
ладно, получай. Но не говори потом, что тебя не предупреждали.

Так Никита познакомился с Вероникой Аркадьевной.

Веронике Аркадьевне было семьдесят шесть, но она утверждала, что чувствует себя на сорок.
Врать она любила: чувствовала она себя на все восемьдесят пять, а выглядела на все сто двадцать.

Но денег у неё было столько, что любые морщины превращались в украшение. Огромный дом, драгоценности, машины, личный врач, три домработницы и один водитель — всё это окружало её, как тёплый кокон из роскоши.

Она увидела Никиту на благотворительном вечере, где он притворялся искусствоведом.
Вероника Аркадьевна была поражена его красотой, пластичностью движений и тем, как он произносил слово «экспрессионизм», будто пробует шоколад трёхсотлетней выдержки.

Через месяц она сама сделала ему предложение.

Через три недели — свадьба.

Через один вечер после свадьбы — брачная ночь, ради которой Никита терпел всё: её запахи, её нравоучения, её витаминные коктейли и её привычку в шесть утра слушать йогу-мантры на максимальной громкости.

Но он знал: после брачной ночи он — окончательно муж.
А значит, доступ к счетам будет упрощён.
Жизнь — обеспечена.
Судьба — сладка.

Он только не знал, что судьба приготовила ему не сладость, а удар под дых.

Брачная спальня напоминала одновременно музей, мавзолей и операционную.

На стенах висели картины, которые так и кричали «дорого!». На тумбочках стояли фарфоровые фигурки, от взгляда на которые Никита мысленно подсчитывал:
это — три зарплаты айтишника, это — четыре, а вот это — пятнадцать.

Посреди комнаты возвышалась кровать, такая огромная, что в ней могли бы ночевать все персонажи «Войны и мира» одновременно, включая статистов.

Вероника Аркадьевна уже сидела на краю кровати.
Ночная сорочка стекала по её сложно сложенной фигуре, как скатерть по горбатому столу.
Волосы были завиты.
Губы — ярко-фиолетовые.
Запах — смесь розового масла, камфоры и ещё чего-то такого, от чего в носу стало щипать, как будто туда влили чистый спирт.

— Ну что, Никитушка… — сказала она нежно, хотя её голос напоминал звук старой дверной петли. — Настал момент истины.

Никита сглотнул.
Он мысленно повторил свою мантру:

«Думай о деньгах. Думай о деньгах. Думай о деньгах…»

Пальцы дрожали — но не от стеснения.
От страха.

Он никогда раньше не видел старушек в таком… интимном формате.
Максимум — картинка в анекдотах.

Но он мужчина.
Он альфонс.
Он профессионал.

Он медленно потянулся к краю её кружевных белоснежных трусов.

Кружево было крепче, чем нервы хирурга.
Он дёрнул осторожно.
Потом сильнее.
Потом ещё чуть-чуть.

И тут…

ЕГО НАКРЫЛО.

Не запах — удар.
Не аромат — атака.
Не легкая нота — миллиард лет истории.

Это было что-то между нафталином, старой аптекой, смесью тысяч кремов, остатками косметики, прогорклого масла, ментола и…
…и чем-то таким древним, что, казалось, оно пережило динозавров.

Никита вздохнул.
Потом икнул.
Потом вдохнул ещё раз — по ошибке.
И тут же отключился, как лампочка, в которую вставили неправильную вилку.

Он очнулся через несколько минут.
Лежал на спине, глядя в потолок, который расплывался.
Перед глазами плавали силуэты.
Один из них был Вероникой Аркадьевной.

— Никитушка! — причитала она, хлопая его по щекам так, что зубы звенели. — Ты в порядке? Что с тобой? Я испугалась!

Никита моргнул.

— Я… хочу…

Она наклонилась ближе.

— Что ты хочешь, мой зайчик? Воды? Лёжа? Вдохнуть? Продолжить?..

Он хотел сказать:
«Я хочу выйти. На воздух. На улицу. В окно. В любую сторону, лишь бы подальше.»

Но он был профессионалом.
И инстинкт самосохранения сработал так же сильно, как и инстинкт заработка.

Он рывком поднялся на локтях, вдохнул — аккуратно, ртом, чтобы не повторить ошибку, — и сказал громко, уверенно, страстно, как герой мелодрамы:

— Я хочу…
погасить свет!

Вероника Аркадьевна моргнула.

— Свет? Но зачем?

— Это… — он схватил её за руку. — Это мой стиль! Я люблю… темноту. Так чувственнее. Так… интимнее.

Конечно, это была ложь.
Он хотел тьмы, чтобы не видеть ничего.
Особенно — её.

Но она растаяла.

— Ах, какой ты нежный! — прошептала она.

И выключила свет.

Тьма спасла ему жизнь.

В темноте запахи были уже не такими убийственными — или он просто перестал чувствовать лицо от шока.
Он дышал тихо, мелко, экономно, как ныряльщик подо льдом.

А Вероника Аркадьевна тем временем начала…
Ну… проявлять инициативу.

Никита чувствовал, как её руки движутся по его плечам.
Как её дыхание касается уха.
Как кровать скрипит так, будто она не была готова к подобным нагрузкам последние лет сорок.

Он молился всем богам всех религий:
пусть это закончится быстро. Очень быстро.

Но в какой-то момент понял:
его жизнь превращается не просто в испытание, а в пытку мирового масштаба.

И тогда в тёмной комнате он произнёс фразу, которую никогда бы не сказал на свету:

— Вероника Аркадьевна…
можно… секундочку?..

— Что такое, мой мальчик?

— Я хочу…
перерыв.

— Перерыв? — Она звучала разочарованно. — Почему?

Он вдохнул.
Собрал все силы.
И произнёс:

— Чтобы поцеловать вашу руку.

Тут даже тьма не смогла скрыть её восторга.

— Ах, боже мой… Никитушка… ты просто ангел…

Он поцеловал её руку.
Точнее, слегка приложился к месту, где предположительно была рука — целиться в темноте было сложно.
Но жест сработал.

Она была тронута до слёз.
Он был спасён.

Но ночь была длинной.
Очень длинной.
Такой длинной, что Никите казалось — она длится три жизни.

Но в конце концов всё закончилось.

Вероника Аркадьевна заснула, тихонько похрапывая.
А Никита лежал рядом, смотрел в потолок и думал:

«Деньги стоят многого… но есть ли предел?»

И тут он услышал её сонный шёпот:

— Никитушка… завтра… я покажу тебе… депозитные ячейки…

Его глаза загорелись так ярко, что если бы свет не был выключен, комната бы вспыхнула.

Предела не было.

Утром он уже сидел на веранде — бодрый, свежий, вдохновлённый, словно вчерашняя ночь была обычной йогой, а не эмоциональным экстримом.

Вероника Аркадьевна принесла ему завтрак — омлет с трюфелями.

Она улыбалась так, что её золотая коронка сверкала.

— Никитушка… ты такой страстный… такой смелый… такая ночь… ох…

Он почувствовал, как в груди поднимается странная смесь гордости, стыда и благодарности Вселенной за то, что он всё ещё жив.

Она наклонилась к нему.

— Сегодня мы едем в банк. Я хочу, чтобы ты… подробно изучил мои активы.

Он едва не расплакался от счастья.

И тихо сказал:

— Да, Вероника Аркадьевна. Я хочу.

Она улыбнулась:

— Что хочешь?

Он посмотрел ей в глаза и твёрдо произнёс:

— Я хочу быть идеальным мужем.

И впервые в жизни сказал чистую правду.

Потому что после вчерашней брачной ночи
он точно заслужил каждую копейку.

Он медленно поднялся на локти, голова гудела, будто внутри неё кто-то отколачивал срочное предупреждение о том, что жизнь его только что резко свернула на опасный, не до конца понятный путь.

— Я хочу… — прошептал он, всё ещё не до конца понимая, что именно хочет сказать. Голос дрожал, дыхание сбилось.

Старая женщина — мадам Кузнецова, его новоиспечённая жена, богатая, эксцентричная и совершенно непредсказуемая — сидела на краю кровати и смотрела на него так внимательно, будто рассматривала новый экспонат своей частной коллекции.

— Ты хочешь воду? — мягко уточнила она. — Или, может быть, врача? Ты так забавно упал… Я даже испугалась. Немножко.

Она говорила это с такой холодной невозмутимостью, что он не мог понять — это забота или насмешка.

— Я хочу… — повторил он, сглотнул комок в горле и попытался собрать остатки мужества. — …понять, что… что это было.

Мадам улыбнулась — уголки её губ поднялись медленно, словно кто-то оттягивал их тонкими нитями.

— Ах, это… — протянула она и взглянула на свои трусы, все ещё лежавшие на полу, как безмолвный участник произошедшего. — Ну, милый, для кого-то молодость — место силы, а для кого-то… прошлое, пережившее слишком многое. Удивительно, что ты потерял сознание. Но знаешь… ты не первый.

Он вздрогнул.

— Как… не первый?

— О, конечно нет. — Она пожала плечами. — Многие мужчины думают, что готовы ко всему. А потом сталкиваются со мной… и понимают, что были слишком самоуверены.

Она говорила это спокойно, почти буднично, но от её слов по его спине побежали ледяные мурашки.

Он оглядел комнату — огромная, тяжёлая мебель, стены, украшенные старинными фотографиями, полумрак, в котором неясные тени будто шевелились сами по себе. Всё казалось чужим, слишком богатым, слишком вычурным, слишком… живым.

— Вы… — он запнулся. — То есть… ты… хочешь сказать, что… это какая-то… сила?

Она рассмеялась. Смех был тихим, хрипловатым, но удивительно молодым — совсем не таким, каким он ожидал от женщины её возраста.

— Сила? Возможно. — Она поднялась и подошла ближе. — Но тебе не стоит её бояться. Если ты рядом со мной, я всегда скажу, когда лучше закрыть глаза. А когда — держаться крепче.

Он сглотнул. Запах её духов был густым, терпким и сладковатым — таким, от которого кружилась голова. Теперь он уже не понимал, от чего упал в обморок — от страха, от неожиданности или от того самого запаха, который, казалось, просачивался прямо в мысли.

— Дорогой, — произнесла она, присаживаясь рядом и кладя холодную ладонь ему на грудь. — Ты ведь пришёл ко мне не за романтикой. Мы оба знаем правила. Ты хотел комфортной жизни. Я хотела… ну, скажем так — развлечения.

Он хотел возразить, но язык будто прирос к нёбу.

— Но, — продолжила она, — я предпочитаю, чтобы мои мужчины доживали до утра.

Он судорожно вдохнул, и мадам слегка улыбнулась.

— Поэтому, милый, давай ты расскажешь мне, что именно ты почувствовал перед тем, как отключиться. Это важно.

Он собрал остатки мужества.

— Запах, — выдохнул он наконец. — Он… ударил в лицо. Резко. Как… я даже не знаю… будто что-то очень сильное… слишком сильное.

Она кивнула.

— Я понимаю. Значит, всё-таки не привык.

Он моргнул.

— К чему?

Она откинулась на подушки и вздохнула так тяжело, словно несла многовековую тайну.

— Я тебе рассказывала, что в молодости была танцовщицей?

Он кивнул — это была одна из её любимых историй. Ему казалось, что она преувеличивает, когда говорит, будто танцевала в Париже, Риме, Вене, будто мужчины падали к её ногам, а женщины завидовали её красоте.

Теперь он уже не был уверен, что это преувеличение.

— Тогда ты должен знать одно, — сказала она. — Я много раз падала. И каждый раз поднималась. И пережила столько операций, что ты бы удивился. Женское тело может быть домом для силы… и для слабостей. Но моё — давно уже не простая биология.

Она замолчала, словно выбирая слова.

— У меня есть особенности. Очень… своеобразные. Доктора давно махнули на них рукой. Говорят, это уникально. Даже, можно сказать… феноменально.

Он сжал простыню.

— Особенности?

— Да. И одна из них — то, что ты только что почувствовал. Это не запах. Не в привычном смысле. Это… — она задумалась. — Это след моей прошлой жизни. Моего тела. И моей воли. И да, иногда мужчины падают в обморок.

Он чувствовал, как холод ползёт по его позвоночнику.

— Но почему… почему ты мне не сказала?!

Она слегка улыбнулась.

— А ты бы тогда женился?

Он молчал. Ответ был очевиден.

— Вот именно. — Она мягко похлопала его по плечу. — Но не волнуйся. Со временем привыкнешь. Почти все привыкают. Ну, почти…

— Сколько… сколько их было до меня? — прошептал он, сам не веря, что спросил.

Она задумалась.

— Достаточно, чтобы знать: ты пока самый впечатлительный. Но зато симпатичный. Это компенсирует.

Он понял, что комната снова начинает слегка кружиться, и попытался отдышаться.

— Так что же ты хотел сказать? — напомнила она. — Ты начал фразу, а я люблю, когда мужчины заканчивают начатое.

Он закрыл глаза, глубоко вдохнул и наконец произнёс:

— Я хочу… понять, во что я вписался.

Она тихо засмеялась — смех прозвучал одновременно нежно и тревожно.

— О, дорогой мой… — сказала она, поднимаясь. — Это только первая ночь. И если ты действительно хочешь понять… у нас впереди ещё много времени.

Она повернулась к туалетному столику, взяла странный, тяжёлый флакон из тёмного стекла и поставила на тумбочку рядом с ним.

Флакон был старинным, украшенным серебром, словно принадлежал другой эпохе.

— Что это? — спросил он.

Мадам улыбнулась своей загадочной улыбкой.

— То, что поможет тебе привыкнуть. Но не сегодня. Сегодня тебе нужно прийти в себя. А завтра… завтра я покажу тебе то, что не показывала никому из своих мужчин.

Она погасила свет.

— Спи, милый. Завтра — второй тест. А он всегда сложнее первого.