Деревня жила своей обычной, неторопливой жизнью

Деревня жила своей обычной, неторопливой жизнью. Утро тянулось лениво, как тёплый дым из печной трубы: куры уже расхаживали по пыльной дороге, выискивая что-то съестное, соседский пёс Шарик философски чесал за ухом, а старый трактор у магазина снова отказывался заводиться, словно обиделся на весь мир.

В доме семьи Кузьминых всё было так же привычно и основательно. Из кухни тянуло запахом картошки с укропом, на плите булькал чугунок, а из сеней доносился скрип двери — это хозяйка, Анна Петровна, вернулась с утра пораньше, нагруженная сумками и впечатлениями.

А её муж, Иван Семёнович, в это время сидел в самом уединённом месте дома — в маленьком деревянном туалете за сараем. Он устроился там с комфортом: подстелил старую газету, на колени положил свежий номер «Сельской правды» и, щурясь, читал про надои, урожай и международную обстановку, словно от этого зависела судьба всей деревни.

Анна Петровна, не снимая платка, подошла к двери этого стратегически важного объекта, упёрла руки в бока и сказала громко, с выражением:

— Иван!

— Ну чего тебе? — отозвался он изнутри, переворачивая страницу.

— Я вчера была у председателя…

Иван Семёнович хмыкнул:

— Опять бумаги подписывала?

— Бумаги, — протянула она загадочно. — Он меня два часа не отпускал.

Иван на мгновение перестал читать, аккуратно сложил газету, будто она могла что-то заподозрить, и нахмурился:

— Это ещё зачем так долго?

Анна Петровна тяжело вздохнула, словно несла на плечах все заботы сельского хозяйства:

— Да разговоров было… Про жизнь, про хозяйство, про планы на будущее. Мужик он, конечно, видный, уверенный в себе, говорит красиво…

Она сделала паузу, чтобы слова её улеглись в голове мужа, как тесто в кадке.

— Не то что некоторые… — добавила она с намёком.

В туалете послышался кашель.

— Это ты сейчас про кого? — осторожно спросил Иван Семёнович.

— Да так, вообще, — ответила Анна Петровна, делая вид, что рассматривает облупившуюся краску на двери. — Есть люди, которые знают, как слово сказать, как посмотреть, как себя подать. А есть те, кто только газеты читает.

Иван Семёнович почувствовал, что разговор приобретает подозрительный оборот.

— Ты это… намекаешь на что?

— Я? — удивилась она с нарочитой невинностью. — Да что ты! Просто сравниваю.

Она постучала костяшками пальцев по двери.

— Ты там долго ещё философствовать будешь?

— Сейчас… — буркнул он.

Но выходить не спешил. В голове у него крутились мысли, одна тревожнее другой.

Анна Петровна тем временем продолжала:

— Вот председатель, например, сразу видно — человек с размахом. Сел, налил чаю, конфет предложил, стул подвинул… Умеет произвести впечатление.

— Ну так и живи с ним, раз он такой впечатляющий, — проворчал Иван Семёнович.

За дверью раздался смешок:

— Ой, не кипятись. Я ж просто рассказываю.

Она сделала паузу, потом добавила:

— Хотя, конечно, когда рядом мужчина, который знает себе цену, сразу чувствуешь разницу.

Иван Семёнович открыл рот, чтобы ответить, но не нашёлся с словами. Вся его уверенность, выстроенная годами совместной жизни, вдруг пошатнулась, как старый забор после сильного ветра.

— Ты это специально говоришь? — наконец выдавил он.

— А что такого? — пожала плечами Анна Петровна. — Ты же сам всегда говоришь: «Сравнение — двигатель прогресса».

Она отошла на шаг от двери и крикнула уже громче:

— Ладно, выходи давай. Картошка остывает.

Иван Семёнович тяжело вздохнул, аккуратно сложил газету, как боевое знамя после проигранного сражения, и приготовился выйти.

Когда дверь скрипнула, Анна Петровна уже стояла у порога с самым обычным выражением лица, будто и не было никакого разговора.

— Ты чего такой хмурый? — спросила она.

— Да так… задумался, — ответил он.

Она улыбнулась, чуть прищурившись:

— Меньше думай — больше живи.

И пошла в дом, оставив мужа наедине с его мыслями, газетой и лёгким ощущением, что в их семейной жизни только что прошёл небольшой, но весьма ощутимый сквозняк.

А деревня тем временем продолжала жить своей жизнью: кудахтали куры, лаял Шарик, трактор у магазина так и не завёлся, а где-то далеко председатель, ни о чём не подозревая, пил чай и считал себя просто хорошим руководителем.

Иван Семёнович ещё долго стоял у крыльца, глядя в сторону огорода, будто там, между грядками с луком и морковью, можно было найти ответы на все жизненные вопросы. Потом он вздохнул, почесал затылок и медленно пошёл в дом.

За столом Анна Петровна уже разливала суп по тарелкам. Делала это с таким спокойным и хозяйственным видом, словно пять минут назад не произнесла фразы, способной расшатать мужскую самооценку крепче весеннего половодья.

— Садись, остынет, — сказала она буднично.

Иван сел, взял ложку, но есть не спешил.

— Слушай, Ань… — начал он осторожно.

— М?

— А ты… это… часто у председателя бываешь?

Она даже не подняла глаз:

— По делам.

— По каким таким делам?

— Обычным. То справку взять, то подпись поставить, то про дорогу спросить.

— И каждый раз по два часа?

Анна Петровна наконец посмотрела на него и прищурилась:

— Ты что, ревнуешь?

— Я?! — Иван чуть не поперхнулся. — Да с чего ты взяла?

— Да вижу по тебе: ложку держишь, как вилы, смотришь, будто я тебе поросёнка недодала.

Она усмехнулась:

— Успокойся ты. Никому я не нужна, кроме тебя, ворчуна такого.

— А как же «мужчина видный»? — буркнул он.

— Так это я для профилактики сказала, — пожала она плечами. — Чтобы ты не расслаблялся.

— Это что же, теперь у нас семейная медицина такая? Словами лечить?

— Именно, — кивнула она. — Народный метод. Проверенный.

Иван задумался, потом неожиданно расправил плечи:

— Ну, между прочим, я тоже не абы кто. Я в молодости гармонистом был.

— Был, — согласилась Анна Петровна. — А теперь только газетный специалист.

— Зато верный, — добавил он уже тише.

Она посмотрела на него мягче:

— Вот это главное.

Они помолчали. За окном проехала телега, где-то прокричала соседка, требуя вернуть ведро, а в доме снова стало спокойно и привычно.

Анна Петровна вдруг улыбнулась:

— Доешь суп, герой. А вечером, может, прогуляемся. До клуба и обратно.

Иван оживился:

— Это как в молодости?

— Почти. Только без гармошки и без танцев до утра. Зато вместе.

Он кивнул, уже совсем по-другому глядя на жену.

А председатель… председатель так и остался просто председателем. С бумагами, чаем и важным видом. А настоящая жизнь, со всеми её сомнениями, ревностью, смешными обидами и тихой привязанностью, кипела совсем в другом месте — в маленьком доме на краю деревни, где муж читал газету, а жена умела одной фразой устроить бурю, а потом так же легко вернуть ясную погоду.

Вечером они действительно пошли к клубу. Не потому, что там было что-то особенное — клуб давно служил больше ориентиром, чем местом культурной жизни, — а просто так, по привычке, как ходят люди, которым важно идти рядом.

Дорога тянулась между огородами, пахло укропом, пылью и тёплой землёй. Иван Семёнович шагал чуть впереди, потом замедлялся, чтобы идти в ногу с Анной Петровной.

— Слушай, — вдруг сказал он, — а председатель… он вообще какой?

— Какой? — переспросила она.

— Ну… человек-то.

Анна Петровна задумалась.

— Обычный. Важный только на работе. А так — живот болит, давление скачет, сапоги скрипят.

— Сапоги? — оживился Иван.

— Скрипят, как у тебя в девяносто восьмом.

Иван невольно улыбнулся:

— Это были легендарные сапоги.

— Вот и у него такие же легендарные, — хмыкнула она.

Они прошли ещё немного.

— А ты правда тогда… для профилактики сказала? — осторожно уточнил он.

— Конечно, — ответила Анна Петровна. — А то ты совсем обленился. Газета, туалет, газета, туалет… Я уж думала, ты там редакцию открыл.

— Я, между прочим, новости отслеживаю.

— А я — тебя, — спокойно сказала она.

Иван остановился.

— Ты что, следишь?

— Да нет, — улыбнулась она. — Просто знаю. Когда мужчина перестаёт бояться потерять — он начинает терять.

Эти слова повисли в воздухе.

— Я не боюсь, — сказал он.

— Врёшь, — мягко ответила она. — Сегодня испугался.

Он вздохнул:

— Немного.

— Вот и хорошо.

Они дошли до клуба. Дверь была закрыта, на стене висело объявление: «Танцы в субботу. Гармонь своя».

Иван посмотрел на бумажку.

— Может, мне снова научиться?

— Чему?

— На гармошке.

Анна Петровна удивлённо подняла брови:

— С чего вдруг?

— Чтобы был… мужчина с размахом, — пробормотал он.

Она рассмеялась так искренне, что даже остановилась:

— Дурак ты, Ваня.

— Зато свой.

— Вот именно.

На обратном пути он уже держал её под руку.

Дома, перед сном, Анна Петровна вдруг сказала:

— А знаешь, что самое смешное?

— Что?

— Председатель меня действительно два часа не отпускал.

Иван напрягся:

— Ага…

— Всё жаловался на одиночество. Говорит, дома тишина, борщ невкусный, поговорить не с кем.

Иван молчал.

— Так что не завидуй, — тихо добавила она. — Лучше уж газета в туалете, чем тишина в доме.

Он посмотрел на неё долгим взглядом, потом кивнул:

— Завтра новую подпишу.

— Газету?

— Нет. Тебя… на прогулку.

Она улыбнулась и погасила свет.

А где-то в деревне председатель действительно сидел один, ел невкусный борщ и не понимал, что стал причиной маленькой семейной бури, которая, впрочем, только укрепила старую крышу одного неприметного дома на краю улицы.