Деревенский бабник взял в жёны девственницу.

Деревенский бабник взял в жёны девственницу. В первую брачную ночь невеста в одних трусах стучится к соседке…

В одной из тех глухих русских деревень, где время остановилось где-то в девяностых, жил Иван по кличке Бабник. Тридцать шесть лет, борода веником, руки как лопаты, а язык — что твой баян: заведёт — не остановишь. В округе не было ни одной девки от шестнадцати до сорока, которая хотя бы раз не покраснела бы при его имени. Иван не насиловал, не обманывал — он просто умел говорить. Умел так, что через полчаса разговора у колодца женщина уже сама предлагала «пройтись до речки».

Но к тридцати шести годам Ваня устал. Изба пустая, постель холодная, мать в могиле, отец в запое. Захотелось тепла, борща по утрам и детского смеха. Решил: пора жениться. По-настоящему.

Выбрал он Машу — девятнадцатилетнюю дочь Аграфены с края деревни. Маша была как картинка из старого журнала: коса чёрная до пояса, глаза синие-синие, щёки вечно румяные. Вся деревня знала: Маша — чистая. Ни с кем не гуляла, после десяти вечера дома, в церковь каждое воскресенье. Мать её растила строго: «Девка должна выйти замуж белой, как снег».

Иван пришёл свататься с двумя бутылками, мешком картошки и обещанием: «Тёща, я серьёзно. Больше никаких девок. Только Маша и семья». Аграфена сначала упиралась, но потом махнула рукой: «Ладно, бери. Только не обижай».

Свадьбу сыграли шумно: столы на улице, гармошка, самогон рекой. Маша в белом платье выглядела ангелом, Иван — как медведь в галстуке. Гости гуляли до утра, а молодые ушли в избу.

Первая брачная ночь.

Печь натоплена, лампочка горит тускло, перина пышная. Иван разделся до трусов, лёг, похлопал по матрасу:

— Иди сюда, жена моя.

Маша стояла в дверях в белой сорочке и простых хлопковых трусиках. Руки прижаты к груди, коленки дрожат.

— Ваня… я боюсь…

— Чего боишься? — засмеялся он ласково. — Я же нежный. Ложись, я всё сделаю как надо.

Маша подошла, села на краешек кровати. Иван обнял её, поцеловал в шею, начал гладить. Она напряглась, но молчала. Потом он потянул её ближе, перевернул на живот…

И тут Маша вскрикнула. Не громко, но резко. Оттолкнула его, села, схватилась за ягодицы.

— Больно… ой, как больно…

Иван растерялся:

— Что случилось? Я же осторожно…

— У меня сзади… у входа… всё горит… будто разорвали…

Иван сначала подумал — обычный страх. Успокаивал, гладил, шептал: «Потерпи, сейчас пройдёт». Но Маша только плакала и повторяла:

— Не могу… очень больно… я не хочу…

Он пытался ещё раз — она снова оттолкнула. В конце концов Маша вскочила, схватила старый халат, накинула его прямо на трусики и выбежала из избы. Босиком по снегу, в февральский мороз.

Иван даже штаны не успел натянуть. Сидел на кровати в одних трусах и матерился шёпотом.

Маша добежала до соседней избы — до тёти Клавдии, вдовы шестидесяти лет, которая знала все деревенские тайны и лечила всех от живота до сердца. Постучала в окно кулачком.

Тётя Клава открыла, увидела полуголую невесту на крыльце и ахнула:

— Господи, Машенька, ты чего?!

— Тёть Клав… у меня сзади у входа всё болит… — Маша всхлипывала. — Иван… он… я не знаю… может, он не туда…

Тётя Клава завела её внутрь, усадила на лавку, накинула тулуп. Посмотрела при свете лампы. Потом тяжело вздохнула.

— Доченька… это не вход болит. Это выход.

Маша не поняла:

— Какой выход?

— Задний, — тихо сказала Клавдия. — Иван-то, видать, не в ту дырку полез. У него опыта много, вот и решил: девка не знает — можно и так.

Маша сидела с открытым ртом. Слёзы катились по щекам.

— То есть… он… в попу?..

— Ага. Бывает такое у мужиков, которые привыкли всё перепробовать. Думают: «Всё равно не поймёт». А ты и правда не поняла.

Маша заплакала в голос. Тётя Клава обняла её, гладила по голове:

— Не реви. Всё поправимо. Главное — скажи ему прямо завтра. А если опять полезет не туда — бери веник и по спине. И не стесняйся кричать. В деревне все через это проходили.

Маша просидела у соседки до рассвета. Тётя Клава напоила её чаем с мятой, намазала мазью из трав, дала старые валенки и проводила до калитки.

Иван ждал на крыльце. В тулупе, с папиросой. Увидел Машу — бросился навстречу:

— Машенька, где ты была? Я чуть с ума не сошёл!

Маша остановилась в двух шагах. Посмотрела ему прямо в глаза — впервые без страха.

— Иван. Если ты ещё раз полезешь мне в зад — я тебе веником по башке дам. И уйду. Навсегда. Понял?

Иван замер. Потом вдруг расхохотался — громко, от души, аж снег с крыши посыпался.

— Всё, Машка. Понял. Клянусь, больше никогда. Только как положено.

И слово своё сдержал.

Прошло время. У них родилось четверо детей. Иван стал тихим, работящим мужиком: трактор, огород, баня по субботам. Самогонку теперь пил только на Пасху и Новый год. Маша превратилась в настоящую хозяйку — борщи, пироги, соленья. Соседки за рецептами ходили.

А история про первую ночь осталась в деревне легендой. Когда кто-то из молодых парней начинал хвастаться: «Я свою вчера так…», старики только посмеивались:

— Ты, милок, смотри, чтоб не как Ваня-Бабник. А то девка в трусах к соседке прибежит — и привет.

Иван на подколы уже не злился. Только ухмылялся:

— Зато я теперь точно знаю, куда и как. А вы всё по старинке…

Маша же, слыша такое, краснела и переводила тему. Но в глубине души она была благодарна той ночи. Именно тогда она научилась говорить «нет». И именно тогда Иван понял, что любовь — это не только тело, но и уважение.

Сегодня у них уже внуки бегают. Веник так и висит в сенях — старый, потрёпанный, но на всякий случай. Маша иногда шутит:

— Не забывай, Ваня. Он ещё в деле.

А Иван только целует её в висок и шепчет:

— Не забуду. Никогда.

И в этой простой фразе — вся их жизнь: ошибка, прощение, веник и сорок лет вместе.

Деревенская мудрость проста: хороший брак начинается не с первой ночи, а с первой честной беседы. Даже если она происходит в одних трусах у соседки в три часа ночи.

Прошли годы. У Ивана и Маши родилось четверо детей: два сына и две дочки. Старший сын пошёл в армию, потом остался в городе, женился, работает на заводе. Младший — тракторист, как отец, взял в жёны девушку из соседней деревни. Дочки обе красавицы: одна учительница в школе, другая — медсестра в районной больнице. Внуки бегают по избе, кричат «дед Ваня!», а Маша только улыбается и ставит на стол свежие пироги.

Иван поседел, но всё такой же крепкий. Борода стала белой, глаза — добрее. Он давно забыл, что когда-то звался Бабником. Теперь его зовут просто «дед Ваня» или «Маша муж». Самогонку пьёт редко — только на крестины или на Пасху. Работает в хозяйстве: куры, корова, огород. По вечерам сидит на крыльце, курит самокрутку и смотрит на закат.

Маша изменилась больше всех. Из тихой, испуганной девчонки превратилась в женщину, у которой слово — закон. В деревне её уважают: если кто-то заболел — Маша знает, какой травой лечить; если поссорились — Маша помирит; если молодая жена плачет — Маша позовёт к себе на чай и поговорит по душам.

Но ту историю из первой ночи в деревне помнят до сих пор. Она превратилась в настоящую легенду. Когда кто-то из молодых парней начинает слишком хвастаться: «Я свою вчера так…», старики только качают головой:

— Ты, милок, смотри, чтоб не как Ваня-Бабник. А то девка в трусах по снегу к соседке побежит — и ищи потом ветра в поле.

Молодые смеются, но в глубине души понимают: шутка не простая.

Однажды, когда внучке исполнилось семь лет, она прибежала к деду на колени и спросила:

— Дед, а правда, что бабушка в первую ночь убежала?

Иван поперхнулся чаем. Маша, стоя у плиты, замерла с ложкой в руке.

— Кто тебе такое сказал? — спросил он строго.

— Мама. Сказала, это семейная тайна. И что из-за этого дед стал хорошим.

Иван посмотрел на Машу. Она медленно подошла, села рядом, обняла внучку.

— Да, солнышко, правда, — сказала она тихо. — Бабушка убежала. Потому что дед не знал, как правильно любить. Но потом он научился. И теперь мы с ним уже сорок лет вместе. И счастливы.

Внучка посмотрела на деда огромными глазами:

— А веник правда был?

Маша засмеялась:

— Был. И до сих пор висит в сенях. На всякий случай.

Иван подмигнул:

— Но я больше не ошибаюсь. Бабушка хорошо научила.

Девочка обняла обоих и убежала играть.

С тех пор в их семье появилась традиция. Перед каждой свадьбой (своих детей, внуков) Маша достаёт старый веник, ставит его на стол и говорит:

— Помните: любовь — это не только тело. Это уважение. Если больно — говорите. Если страшно — кричите. А если кто-то не слушает — вот он, веник. Он всегда готов напомнить.

Все смеются. Иван целует Машу в висок. А веник так и стоит в углу — символ того, что даже самая большая ошибка может стать началом самой крепкой любви.

Сегодня Ивану семьдесят два, Маше — пятьдесят шесть. Они всё так же живут в той же избе. Печь трещит, самовар поёт, дети и внуки приезжают на выходные. По вечерам они сидят на крыльце, держатся за руки и молчат. Им уже не нужно много слов.

Иногда Иван шепчет:

— Маш, спасибо, что тогда не молчала.

А она отвечает:

— Спасибо, что послушал.

И в этой тишине — вся их жизнь: ошибка, боль, прощение, веник и почти полвека вместе.

Деревенская мудрость проста и жестока одновременно: хороший брак начинается не с первой ночи, а с первой честной беседы. Даже если она происходит в одних трусах у соседки в три часа ночи.

А веник в сенях так и висит. На всякий случай.