Женщина жила на восьмом этаже моего дома пятьдесят лет.
Так говорили все: консьержка, старые соседи, даже участковый. Будто она была частью самого здания — как лифт или мусоропровод.
Никто не знал её имени.
На почтовом ящике висела табличка с одной буквой, почти стёртой временем. То ли «А», то ли «Л». Ржавчина давно съела края, и буква выглядела как след от ногтя.
Она всегда была одна.
Ни мужа.
Ни детей.
Ни гостей.
Никогда.
Я ни разу не видел, чтобы к ней кто-то приходил. Ни на праздники. Ни в будни. Ни в морозы. Ни в жару.
Она выходила из квартиры рано утром и возвращалась поздно вечером. В одном и том же тёмном пальто, независимо от времени года. Иногда мне казалось, что под ним у неё вообще нет другой одежды — будто пальто было частью её тела.
Лицо — серое, вытянутое, как выцветшая фотография. Глаза — мутные, словно покрытые тонкой плёнкой воды.
И она никогда не улыбалась.
Ни детям во дворе.
Ни соседям.
Ни даже продавщице в магазине у дома.
В лифте она стояла неподвижно, сложив руки на животе, как покойник в гробу.
Я жил в этом доме с детства. Видел, как менялись жильцы, как умирали старики, как заселялись новые семьи. А она оставалась.
Всегда одинаковая.
Будто время проходило мимо неё.
В прошлом месяце она умерла.
Я узнал об этом вечером, когда вернулся с работы. У подъезда стояла полицейская машина, скорая и две соседки, которые перешёптывались, как вороны.
— Та самая… с восьмого…
— Наконец-то…
— Говорят, прямо в квартире нашли…
Я хотел пройти мимо, но меня окликнули.
— Вы ведь живёте на седьмом? — спросил полицейский.
Я кивнул.
— Нам нужен понятый. Подниметесь с нами.
Я не успел отказаться.
Мы поднялись на восьмой этаж.
Её дверь была старой, деревянной, покрытой десятками слоёв коричневой краски. Казалось, она не открывалась годами.
Полицейский повернул ключ.
Дверь заскрипела так, будто кричала.
И в этот момент по моей спине побежали мурашки.
Не из-за темноты.
Не из-за запаха.
А из-за ощущения, что я уже был здесь.
Хотя никогда раньше не поднимался к ней.
В квартире пахло пылью, старой бумагой и чем-то сладковато-гнилым.
Мы вошли.
И тогда я увидел.
На стенах висели фотографии.
Сотни фотографий.
Аккуратно развешанные в ровные ряды.
От пола до потолка.
Фотографии меня.
Я в детстве — с разбитыми коленями во дворе.
Я в первом классе — с огромным портфелем.
Я в подростковом возрасте — курю за гаражами.
Я в армии.
Я на похоронах матери.
Я целую свою первую девушку у подъезда.
Я с пакетами из супермаркета вчера вечером.
Меня затрясло.
— Что за… — выдохнул я.
Полицейские переглянулись.
— Вы её знали? — спросил один.
Я не мог ответить.
В центре комнаты стоял стол.
А на столе — тетради.
Десятки тетрадей.
Все подписаны одной датой: день моего рождения. Каждый год. Пятьдесят лет подряд.
Я открыл первую попавшуюся.
Мелкий аккуратный почерк:
«Сегодня он снова плакал. Мать кричала на него в подъезде. Он не понимает, почему отец не возвращается.»
Я выронил тетрадь.
Открыл другую.
«Сегодня ему исполнилось 18. Он не знает, что через три месяца его призовут. Он боится крови.»
Ещё одну.
«Сегодня он впервые подумал о самоубийстве. Сидел в ванной 17 минут.»
Я никогда никому об этом не говорил.
Никогда.
Я медленно повернулся к полицейским.
— Она… следила за мной?
Один из них сглотнул.
— Похоже, что с самого вашего рождения.
Меня повели в спальню.
Там стояла кровать.
А над ней — огромная доска, утыканная нитями, кнопками, записями, схемами.
В центре — моя фотография.
А под ней надпись:
«Мой сын.»
Я почувствовал, как подгибаются ноги.
— У меня была мать… — прошептал я. — Она умерла, когда мне было двенадцать…
— Мы подняли архивы, — сказал полицейский тихо. — Женщина с восьмого этажа официально никогда не рожала.
Я посмотрел на кровать.
На подушке лежали пряди волос.
Моих волос.
В шкафу — коробки с моими детскими рисунками, которые я считал утерянными.
Сломанная машинка, пропавшая в пять лет.
Молочный зуб.
В банке.
И тогда я понял.
Она не жила одна.
Она жила мной.
Каждым моим шагом.
Каждой мыслью.
Каждым вздохом.
В самом конце комнаты висело зеркало.
Я подошёл к нему.
И увидел за своей спиной её отражение.
Она стояла рядом.
В своём тёмном пальто.
И впервые улыбалась.
Я закричал.
Обернулся.
Никого.
Полицейские сказали, что я упал в обморок.
Сейчас я живу в другой квартире.
В другом районе.
Сменил номер.
Работу.
Маршруты.
Но иногда, возвращаясь домой, я чувствую взгляд.
И вижу в отражении лифта старую женщину на восьмом этаже.
Она всё ещё следит.
Потому что матери не перестают смотреть на своих детей.
Даже после смерти.
После того обморока я провёл в больнице двое суток.
Врачи говорили: нервный срыв, истощение, галлюцинации на фоне шока.
Полицейские больше не приходили.
Квартиру на восьмом этаже опечатали.
Дом — как будто выдохнул.
Соседи перестали шептаться.
Лифт снова ездил без остановок.
И только я один чувствовал: ничего не закончилось.
В первую ночь после выписки я проснулся от ощущения, что кто-то стоит у кровати.
Я не слышал шагов.
Не слышал дыхания.
Но знал.
Открыл глаза.
Темнота.
Пусто.
Но на тумбочке лежала вещь, которой там не было вечером.
Молочный зуб.
В маленькой стеклянной баночке.
Той самой.
С треснувшей крышкой.
Я закричал так, что соседи вызвали полицию.
Они обыскали квартиру.
Ничего не нашли.
Кроме баночки.
— Наверное, изъяли из квартиры покойной и перепутали при описи, — сказали они.
Но я знал.
Я чувствовал.
Она не ушла.
Через несколько дней начались сны.
Каждую ночь один и тот же.
Я стою в тёмном коридоре нашего старого дома.
Лампочки мигают.
С потолка капает вода.
А в конце коридора — она.
Молодая.
Лет двадцати пяти.
С длинными тёмными волосами.
Без морщин.
Без серости на лице.
Беременная.
Она держится за живот и шепчет:
— Я спрятала тебя.
— Они бы забрали.
— Они всегда забирают.
Я пытаюсь подойти.
Но пол под ногами становится мягким.
Как плоть.
Из стен тянутся руки.
Детские.
Костлявые.
Они хватают меня за ноги и тянут вниз.
А она кричит:
— Проснись!
— Ты должен вспомнить!
Я просыпался в поту.
С криком.
С кровью из носа.
А потом начал находить вещи.
Сначала фотографии.
Сделанные уже после её смерти.
Я сплю.
Я выхожу из подъезда.
Я сижу в кафе.
Кто-то снимал меня.
С того же угла.
С той же высоты.
Как раньше.
Потом — тетрадь.
Она лежала в моём почтовом ящике.
Новая.
Последняя.
На первой странице:
«Он рядом.
Он уже почти помнит.»
Дальше — страницы были пустыми.
Кроме последней.
На ней был нарисован план дома.
С подвалом.
И красной точкой.
Под моей квартирой.
Я не хотел туда идти.
Клялся себе, что не пойду.
Но ночью услышал звук.
Тонкий.
Знакомый.
Писк.
Из пола.
Из глубины бетона.
Я спустился в подвал утром.
С фонариком.
С монтировкой.
С трясущимися руками.
Дверь была заварена.
Старая.
Ржавая.
Но уже кем-то вскрытая.
Я пролез внутрь.
Запах ударил сразу.
Сырость.
Плесень.
И что-то сладкое.
Гнилое.
В дальнем углу я увидел стену.
Свежую.
Неровную.
Заложенную второпях.
И на ней — царапины.
Изнутри.
Я приложил ухо.
И услышал дыхание.
Не крысиное.
Человеческое.
Детское.
И голос.
Очень тихий.
— Папа…
Я отшатнулся.
И в этот момент вспомнил.
Как в детстве боялся спускаться в подвал.
Как мать запрещала.
Как однажды я всё-таки спустился…
И увидел дверь.
А за ней — других детей.
Таких же, как я.
Грязных.
Молчаливых.
С одинаковыми глазами.
И женщину.
Молодую.
Которая сказала:
— Ты должен жить.
— Не они.
А потом — тьма.
Полиция сказала, что подвал пуст.
Что я всё придумал.
Что камеры ничего не зафиксировали.
Но по ночам я снова слышу писк.
И дыхание.
Из-под пола.
Иногда — шаги.
В моей квартире.
Иногда я просыпаюсь и вижу на стене новые фотографии.
Сделанные уже моими глазами.
Изнутри.
Как будто кто-то смотрит через меня.
И тогда я начинаю бояться не её.
А себя.
Потому что если она — моя мать…
То кто тогда я?
осле подвала я начал терять время.
Не метафорически.
Буквально.
Я мог выйти из дома за хлебом — и «проснуться» через три часа в другом конце города, с грязными руками и землёй под ногтями.
Телефон показывал маршруты, которые я не помнил.
Фотографии.
Видео.
На одном из них я стоял ночью у дома.
У подъезда.
И тихо говорил в камеру:
— Скоро. Уже можно.
Я не помнил, как это записывал.
Я не помнил этих слов.
Я снова пошёл к врачам.
Психиатры.
МРТ.
Тесты.
— Диссоциативное расстройство.
— Последствие травмы.
— Подсознание защищается.
Они говорили умными словами.
Но ни один из них не мог объяснить, почему у меня на спине начали появляться царапины.
Длинные.
Параллельные.
Как от детских пальцев.
А потом исчезли фотографии из квартиры женщины.
Все.
Полиция сказала — «улики передали в архив».
Но тетради пропали тоже.
И доска со схемами.
И надпись «мой сын».
Будто кто-то стирал следы.
Аккуратно.
Заботливо.
Как мать вытирает кровь с разбитых коленей.
Однажды ночью я проснулся не в своей кровати.
А на полу.
В лифте.
Между седьмым и восьмым этажом.
Свет мигал.
Двери были закрыты.
А рядом лежала старая фотография.
Чёрно-белая.
На ней — подвал.
Дети.
Пятеро.
И женщина.
Молодая.
Беременная.
Она смотрела прямо в объектив.
И держала руку на животе.
На обороте было написано:
«Ты был первым, кто не кричал.»
Когда двери лифта открылись, я стоял уже на восьмом этаже.
Перед её квартирой.
Хотя ноги болели так, будто я долго шёл.
Дверь была не опечатана.
Не заперта.
Открыта.
Внутри горел свет.
Я вошёл.
Квартира была пустой.
Совсем.
Никаких фотографий.
Никаких тетрадей.
Никакой мебели.
Голые стены.
Но в центре комнаты стояло зеркало.
То самое.
Из её спальни.
Я подошёл ближе.
И не увидел себя.
В отражении стоял мальчик.
Лет десяти.
Грязный.
Худой.
С огромными глазами.
И за его спиной — она.
Молодая.
Такая, как во сне.
Она положила руки ему на плечи.
И сказала моими губами:
— Ты устал быть снаружи.
Я почувствовал, как в груди что-то ломается.
Как будто треснула кость.
Память накрыла волной.
Подвал.
Крики.
Дети, которых уводят.
Дети, которые не возвращаются.
Как она спрятала меня в стене.
В технической нише.
Кормила через щель.
Укачивала.
Пела.
Как меня нашли.
Как сказали, что я «единственный выживший».
Как сделали документы.
Как дали другую мать.
Как научили забыть.
А она осталась.
В доме.
Следить.
Охранять.
Ждать.
Пока я снова стану тем, кем был.
В зеркале мальчик улыбнулся.
Первый раз.
Точно так же, как она.
Я понял:
не она жила мной.
Я жил вместо него.
А он…
Он всё это время был внутри.
Когда очнулся, я сидел на полу в своей новой квартире.
Соседи стучали в дверь.
Полиция приехала через десять минут.
Сказали, что меня видели ночью:
я пытался вскрыть дверь в подвал.
Кричал:
— Я хочу домой.
Сейчас я пишу это и чувствую:
руки иногда двигаются не так.
Мысли приходят не мои.
Иногда я смотрю в зеркало —
и вижу, как он стоит за мной.
Терпеливо.
Он не злой.
Он просто хочет вернуться.
А я…
Я всё чаще думаю:
может, я и правда занял чужое место.
И если однажды ночью я не проснусь…
Значит, он наконец поднялся на поверхность.
И снова будет жить.
В нашем доме.
На восьмом этаже.
Один.
И никогда не будет улыбаться.