1930 год. Она родила десятого — и бросила
1930 год. Она родила десятого — и бросила. Я забрала. Выкормила. Воспитала. А когда она пришла забрать обратно… я ей показала, кто на самом деле её дочь.
Молодая женщина по имени Антонина медленно качала головой, ее взгляд, полный немого укора и бесконечной жалости, был прикован к матери, неподвижно лежавшей на кровати. Всего несколько часов назад та произвела на свет десятого ребенка, и теперь в ее потухших глазах читалась не радость, а бездонная усталость и отчаяние.
— И на что ты только надеялась, производя на свет еще одну душу? Теперь сидишь и причитаешь, что нечем кормить, не во что одевать? Как ты собираешься ее растить? Вы с отцом совсем рассудок потеряли? Егору уже седьмой год пошел, а у него с Васей на двоих одна-единственная пара стареньких галош. Ладно, Веронике, Лидии, Захару и Игнату удалось вырваться в город, устроить свою жизнь. Но здесь, под родимым кровом, у вас остались Егор, Василий, Александр и Зоя. Внук твой вот-вот должен родиться! А ты… ты даже прикоснуться к новорожденной не желаешь, грудь ей не даешь.
— Некогда мне прикладывать ее. Да и что поделаешь? Уж так вышло, судьба такая. Не выбросишь же. Оправлюсь немного — и в поле надо выходить, работы невпроворот.
— А младенец? Что с ней будет?
— А что с ней обычно бывает? Выживет — сильной вырастет, свою дорогу найдет. А не судьба… На все воля Господня. Давал — взял.
— Да как у тебя язык поворачивается такое говорить? — Антонина прижала ладони к горящим щекам, в глазах у нее потемнело от услышанного. — Ты же мать, плоть от плоти, а ведешь себя, словно чужая, безучастная!
— А ты помолчи лучше! — резко оборвала ее мать, Евдокия. — Хорошая я мать, не хуже других! Вас, старших, на ноги поставила, вырастила. А ты сейчас в свою Слободку вернешься, к мужу, а мне опять этих малых поднимать, пестовать. Не до нежностей сейчас.
Антонина, с трудом сдерживая подступившие слезы, вышла из душной горницы на улицу, где у старого разлапистого дерева сидели ее младшие братья и сестра. Воздух был напоен ароматом свежескошенной травы и цветущей липы, но мир казался ей серым и безрадостным.
— Тоня, а она красивая, сестренка? — девятилетняя Зоя подняла на нее большие, полные любопытства глаза.
— Красивая, — тихо ответила Антонина, проводя рукой по волосам девочки. — Очень. Но я хочу поговорить с вами о серьезном.
— О чем, сестрица? — братья, услышав ее взволнованный голос, придвинулись ближе.
— Мы всегда жили большой семьей, держались друг за дружку. И до того, как выйти за Семена, я сама, как могла, нянчила всех вас, и Веронику с Лидой, и Захара с Игнатом. Потом и вы, младшенькие, через мои руки прошли. Теперь настал ваш черед. Вы должны стать опорой для матери и отца, взять часть забот на свои плечи.
— Что ты имеешь в виду, Тонечка? — Саша удивленно смотрел на старшую сестру.
— У вас родилась сестренка, совсем крошечная. Маме и папе приходится трудиться не покладая рук, сил у них не остается. Вы должны помочь. Так же, как когда-то помогала я.
— Я смогу! — Василий, всегда отличавшийся решительным нравом, тут же вскочил на ноги. — Буду воду из колодца носить, дрова колоть.
— А я возьму на себя всю домашнюю птицу, — не отставая от брата, подхватил Егор. — Зойка пусть корову доит и за хатой приглядывает, а мы с Сашкой ей во всем станем подмога.
— И о девочке не забывайте, — с теплой, но печальной улыбкой промолвила Антонина. — Мать хочет назвать ее Серафимой, Симочкой. Вот где ваша забота ей особенно понадобится. Отец, сами знаете, с первыми петухами уходит и с последними звездами возвращается
Антонина замолчала, переводя взгляд с одного лица на другое. Дети слушали ее с той серьезностью, какая бывает только у тех, кто слишком рано понимает цену труда и лишений. Она видела — они готовы. Готовы помогать, готовы принимать на себя груз, который давно тянул мать ко дну. И от этого на душе у Антонины стало немного светлее.
— Но главное, — тихо добавила она, — не давайте ей погибнуть. Понимаете? Малышку нельзя оставлять одну. Она слабенькая, совсем мягкая, будто недосформировавшаяся еще. — Антонина обвела рукой воздух, будто показывала, какая та маленькая. — Если у нее будет тепло, руки рядом, забота… она вытянет. А если нет…
Она не закончила — дети поняли и так. Поняли, что на их плечи ложится куда больше, чем просто chores по хозяйству.
В ту ночь Антонина не спала. Сидела у окна, прислушиваясь к шагам за стеной — отец ворочался, ходил от лавки к порогу, тяжело дышал. Евдокия иногда постанывала, ворочаясь после родов. А из-за перегородки доносилось слабое, едва слышное поскуливание новорожденной Серафимы.
«Вот и судьба…» — думала Антонина, сжимая в руках уголок старого шерстяного платка. Уехать к мужу? Да, конечно, Семен ждет, хозяйство, дом… Но оставить здесь? Оставить младенца, которому грозит не жизнь, а выживание? Она чувствовала — сердце не позволит.
Через три дня Антонина решилась.
Она вошла в горницу тихо, словно боялась спугнуть тишину. Евдокия лежала, отвернувшись к стене, не глядя ни на ребенка, ни на дочь. Казалось, всем своим телом она старалась отгородиться от нового младенческого писка, от нового бремени, свалившегося на ее плечи.
— Ма… — позвала Антонина.
— Чего? — сухо отозвалась Евдокия, не поворачиваясь.
— Я заберу ее.
В комнате повисла такая тишина, будто остановился сам воздух.
— Куда это? — медленно спросила Евдокия.
— К себе, в Слободку. Я вырастила вас всех… вырасту и ее. У меня силы есть, руки есть, муж не против. Симочка маленькая, слабая, ей уход нужен. Я… я не дам ей пропасть, мама.
Евдокия зарылась лицом в старую подушку.
— Забирай, — глухо выдохнула она. — Все равно толку от меня сейчас мало. Корова отелилась, поле стоит, работы — край. Крутиться надо, а не с грудничками нянчиться. Забирай… раз такая добрая.
Но Антонина почувствовала под этой грубостью другое — боль, какая бывает у женщины, потерявшей силы настолько, что материнская нежность иссякла, как пересохший колодец. И обвинять ее не хватило духа.
— Я к осени приеду, — сказала Антонина, поднимая сверток с тихо сопящим младенцем. — Ты поправишься, отдышишься — и мы решим, как дальше.
Но в глубине души она знала — она не отдаст Симочку. Никогда.
Так прошли недели, месяцы, годы.
Серафима росла тихой, наблюдательной девочкой, тянулась к Антонине так же крепко, как другая тянулась бы к родной матери. Не было дня, чтобы она не прижималась к ее руке, не ловила взгляд, не искала рядом тепла. Антонина купала ее в теплом отваре ромашки, укладывала на чистую холстину, шила первые сарафанчики из своих старых ходовых юбок. Семен, хоть и был скуп на слова, привязался к девочке, как к собственной.
Слободка жила бедно, но мирно. По вечерам избы затягивались дымом, пахло картофельными очистками в золе, влажной землей, свежим молоком. И в этом неторопливом, простом течении времени Сима росла — и росла счастливо. Не зная ни холода, ни равнодушия.
Так бы, наверное, и шла дальше жизнь… если бы однажды, в начале весны 1936 года, на пороге Антонининого дома не появилась женщина.
Загорелая, исхудавшая, с потухшими глазами, но с каким-то странным нетерпением в движениях. Евдокия.
— Я за дочерью пришла.
Эти слова прозвучали так резко, что Симочка, державшаяся за Антонинин подол, вздрогнула.
Антонина встала между ними.
— За какой? — медленно спросила она, хотя сердце уже ушло куда-то в пятки.
— Как за какой? За моей. За Серафимой. Родила я — мне и забрать положено.
Антонина посмотрела на женщину, стоящую у порога. На ее обветренные руки, на трещины на губах, на глаза — пустые, сухие, словно выжженные.
И поняла: Евдокия пришла не из материнского чувства. Не из любви. А из нужды. Из бедности. Может, у соседей наслышалась, что ребенка теперь можно определить в приют — и получить кое-какие пайки. Может, просто решила, что «положено».
Но Антонина подала руку Симочке — и девочка, будто тонущий за спасательный круг, тут же вцепилась в ее ладонь.
— Твоя дочь там, у тебя под окнами, — тихо сказала Антонина. — Ей семь лет. Зою растила. Егоров, Василиев, Александров поднимала. Вот они — твои дети. А эта… эта моя.
Евдокия сжала губы.
— Я её родила.
— А я её спасла.
Эти слова, сказанные почти шепотом, прозвучали громче крика.
Антонина подошла ближе. Взяла Симочку на руки, прижала к груди. Девочка спрятала лицо у нее на плече.
— Ты родила плоть, мама, — сказала Антонина. — Но душа её — моя.
Евдокия смотрела, и в ее глазах впервые за много лет появилась эмоция — не злость, не упрямство, не тяжесть. Скорее… понимание. Или признание.
Она опустила голову.
— Смотри… раз можешь. Раз хочешь… расти. Я… не сумела.
И, не сказав больше ни слова, повернулась и ушла.
А когда через много лет, уже седая, согбенная, Антонина рассказывала эту историю своим внукам, она всегда произносила одну и ту же фразу:
— Родить — дело природы. А вот стать матерью — дело души.
И никто не сомневался, о ком она говорит.