1941 год. Она родила ему шестерых, а он
1941 год. Она родила ему шестерых, а он вернулся с войны к другой. Спустя 15 лет их дети случайно встретились
Осень 1941 года вступала в свои владения, окрашивая листву в багряные тона и принося с собой предзимний холод. В маленькой деревенской избе, где пахло дымом и сушеными травами, на подушках, сбитых в беспорядке, металась женщина. Крупные капли пота стекали с ее лба, а губы были поджаты от сдерживаемой боли. Рядом, ссутулившись, хлопотала пожилая повитуха, ее натруженные руки то и дело поправляли простыни.
– Тужься, милая! Чего распускаешься, словно в первый раз? Шестого по счету дитятку на свет производишь, нешто не привыкла еще?
– Да хоть двадцатого рожай, а боль-то ведь не притупляется! Ой, матушки, сил моих больше нет!
– Терпи, красавица, терпи, скоро уже все закончится, вот-вот увидишь свое сокровище…
Повитуха суетливо перемещалась вокруг роженицы, а ее помощница, женщина по имени Клавдия, то подносила теплую воду, то меняла промокшие полотенца. За стенами избы, на утоптанном земляном дворе, носилась ватага мальчишек. Пятеро сыновей, словно стайка шустрых воробьев, гоняли самодельный мяч, совершенно не заботясь о том, что творится в доме. Самому младшему, Гришке, едва минуло три года, и теперь мать снова дарила ему брата. Никто в семье даже не допускал мысли, что может родиться девочка – до этого на свет появлялись исключительно мальчишки.
Но вот дверь скрипнула, и на пороге возникла фигура повитухи. Вытерев руки о фартук, она громко, чтобы перекрыть детский гам, объявила:
– Ну что, сорванцы, на сестричку хотите взглянуть?
– Сестричку? Правда, сестричку? – Лицо четырнадцатилетнего Саши, самого старшего из детей, озарила восторженная улыбка. Он давно и тайно мечтал о сестренке, и вот, казалось, сама судьба вняла его мольбам.
Он рванул в избу, где его встретила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием матери и тихим кряхтением у ее бока. Женщина лежала, обессиленная, а рядом с ней, запеленутый в чистую, но потертую ткань, лежал младенец.
– Мама, дай посмотреть, – юноша с невероятной для его лет нежностью взял на руки крошечный сверточек. Он был не новичком в этом деле – сколько раз ему приходилось нянчить младших братьев. Его взгляд упал на личико новорожденной, и сердце его екнуло. – Здравствуй, сестренка, я твой старший брат. Как же мы тебя назовем?
– Сама не ведаю, – устало выдохнула роженица. – Будь на свет мальчишка, назвала бы Виктором, а с девчонкой надо думать, подбирать имя получше.
– А что насчет Вероники? Или, может, Валентины? Звучит красиво, гордо.
– Валентина… Да, это имя мне по душе. Саша, а Гриша где? Все в порядке с ним?
– Не тревожься, все хорошо, он на сеновале дремлет, я его сам уложил. Отдыхай, мама, я со всем управлюсь.
Когда Саша вышел, женщина позволила себе слабую улыбку. Он был ее правой рукой, настоящей опорой. Добрый, отзывчивый, с душой, открытой нараспашку. Совсем не то, что второй сын, Захар, которому недавно исполнилось двенадцать. Ленивый, вечно ворчащий, он при первой же возможности удирал из дома, лишь бы не помогать по хозяйству. Сколько раз отец пытался вразумить его строгостью…
Из-за перегородки донеслись голоса восьмилетнего Андрея и пятилетнего Юры:
– Вот папа обрадуется, когда вернется и узнает.
Молодая мать откинулась на подушку. А вернется ли он? Уже три месяца не было никаких вестей, и неизвестность терзала душу подобно ржавчине.
Ее супруг, Николай, ушел на фронт в июле 1941-го, когда она была уже на сносях. И вот сегодня, аккурат на праздник Покрова, она произвела на свет долгожданную дочь.
– Коли судьба будет милостива и ее отец вернется живым и невредимым – быть ей счастливой, – тихо, словно заклинание, произнесла она.
– Вот выдумала, глупая баба! Типун тебе на язык, что за речи несуразные? А коли не суждено ему вернуться, так и дочь твоя несчастной на всю жизнь обречена?
– Это я не ей, а самой судьбе зарок даю. Коли судьба сочтет, что девчонке быть счастливой, значит, и отца ее сбережет, вернет его к нашему порогу.
– Тьфу, тьфу, сглазить недолго! – повитуха с раздражением сплюнула. – И Бога в такой день не побоялась!
– Какого уж там Бога? – с горькой усмешкой прошептала роженица. – Если бы он был, разве пошли бы наши мужики на верную погибель, защищая землю от захватчиков?
– Слушать тебя – себя не уважать, да еще в такой светлый день! – бормоча что-то невнятное под нос, повитуха вышла из избы, глубоко возмущенная словами молодой женщины. Кто станет так желать собственному ребенку? А ведь родилась девочка в большой праздник, на Покров. Старушка на мгновение задумалась, вспомнив торжественные службы, что проходили в церквях в этот день. А что теперь? Часовня в деревне и та под склад превращена. Опустели души людские, что и говорить.
Но молодой матери было не до высоких материй. Ее мысли кружились вокруг одного: чем она будет кормить новорожденную, ведь и без того ртов в семье было предостаточно. А впереди – долгая, суровая зима, несущая с собой голод и холод…
Несмотря на все тревоги и опасения, зиму они пережили. Саша, с разрешения председателя, устроился на работу в лесхоз в соседнем районе, где пусть и немного, но платили. Без него матери пришлось нелегко, ведь по сути, она лишилась своей главной помощницы. А весной пришла страшная весть – официальное письмо из военкомата, в котором сообщалось, что ее супруг пропал без вести. Женщина рыдала днями напролет, не находя утешения. Что ей делать одной с шестью детьми? Горе казалось бездонным. Сашка, видя, что мать не справляется, бросил работу и вернулся домой, взвалив на свои еще неокрепшие плечи заботу о младших. Все его мечты об учебе разбились в прах – он и школу-то не доучился, всегда было не до того… Мать же, погруженная в свое отчаяние, словно не замечала детей. Когда полугодовалая Валентина серьезно заболела, та, казалось, оставалась равнодушной.
– Мама, Ирина Степановна настаивает, что ее нужно в город везти, в больницу.
– В какой город? Кто хозяйство вести будет, если я с ней уеду?
– Я останусь, – скривился Саша, хотя иного выхода просто не виделось.
– Съезди в город сам, привези лекарств, пусть фельдшерша список напишет.
– Да что с тобой происходит?! – не выдержал юноша. – Неужели тебе все равно? Она же совсем кроха, ей помощь нужна!
Мать подняла на него глаза — тусклые, словно затянутые дымкой. В них плавала такая усталость, что Саше стало страшно. Ему казалось, что мать жила уже не здесь, а где-то в другой комнате своей души, куда детям вход был заказан.
— Я… не могу, — наконец выдохнула она. — Не могу я больше… сил нет.
Саша, который привык держать себя в руках, вдруг почувствовал, как внутри поднимается волна отчаяния. Ведь он видел: мама просто сдаётся. Как будто без отца их дом развалился, стал пустым, как амбар после неурожайного года.
— Ладно, мама, — тихо сказал он, мягче. — Я всё сделаю. Я сам.
Он укутал Валентину в единственное целое одеяло, взял немного еды, снарядил старую телегу, запряг тощую корову — другого транспорта у них и не было. Дорога до города заняла полдня. А потом — больница, очереди, крики, запах карболки и чужих человеческих бед.
Валю оставили в стационаре.
— Состояние тяжёлое, — сказала врач. — Мы постараемся. Но вы готовьтесь ко всему.
Саша кивнул, не решившись даже спросить, что значит «ко всему». Слово слишком много обещало — и слишком многого лишало.
Он остался при больнице, ночевал на лавочке под навесом, по утрам таскал воду и помогал санитаркам — только бы разрешили проведать сестру хоть на минуту. И каждый раз, когда он входил в палату, видел, как маленькая, горячая от болезни Валентина пытается улыбнуться ему слабеньким ртом.
А дома тем временем всё шло наперекосяк. Младшие голодали, хозяйство приходило в запустение. Мать порой сутками не вставала с кровати, будто лишилась последних сил. И когда Саша, спустя неделю, вернулся домой с лекарствами и надеждой, то увидел перед собой пустые глаза.
— Врач сказала, её жизнь висит на волоске… — прошептал он, не зная сам, чего ждёт от этих слов.
Но мать только закрыла лицо руками.
— Николай… где же ты… Как же ты оставил нас… — и опять утонула в своих мыслях, в которых дети становились лишь эхо далёкого прошлого.
Весна сменилась летом. Валентина поправлялась — медленно, но уверенно. А Саша тем временем стал взрослеть не по дням, а по часам. Дом держался на нём — на его худых плечах, на его крепком характере, на его решимости не дать младшим пропасть. Он и пахал, и косил, и готовил, и учил малышей читать по старым газетам.
Осенью пришло письмо — маленькое, грязное, пахнущее сыростью. Письмо, которое изменило всё.
Писал Николай.
Жив.
Находится в госпитале в другом регионе. Ранен. Память частично утрачена. Врачи говорят: в голове — туман. Он почти забыл свою прежнюю жизнь, но фамилия всплыла. И потому письмо пришло именно в эту деревню.
Мать упала на колени, распластавшись над бумажкой, будто над святыней. Саша тоже стоял побледневший: вот оно — чудо. Но чудо оказалось странным, хрупким, колючим.
Пока они думали, как быть, Николай нашёлся сам — через три месяца. Стучал в дверь, облокотившись на палку, седой, сутулый, но живой. Мать кинулась к нему, но он шагнул назад, осторожно, будто боялся её.
— Простите… — тихо сказал он. — Я, выходит, ваш муж. Но в памяти моей… пусто. Я не знаю вас. Не помню. Совсем.
Женщина разрыдалась. Дети столпились у ног отца, но он смотрел на них так, словно видел чужих. Лишь на грудную Валентину — дольше всех.
— Эта… маленькая, — сказал он. — Знаю, что не видел её. Но… сердце кольнуло. Будто родная.
И мать снова поверила, что время всё исцелит.
Но время принесло другое.
Через год Николай исчез. Совсем. Без писем, без следа, как уходит перекати-поле по степи.
И только через долгие годы — пятнадцать холодных, тягучих лет — судьба вдруг решила напомнить о себе.
Было лето 1956 года. Валентина, теперь уже стройная девушка с тёмными косами, стояла на остановке, держа корзинку с клубникой — везла продавать на рынок. Рядом стоял парень — высокий, светловолосый, с добрыми глазами.
— Вам далеко? — спросил он.
— В город, — улыбнулась она.
— И мне туда же.
Он помог ей поднять тяжёлую корзину в кузов грузовика, что подвозил всех желающих.
— Я Артём, — сказал он.
— А я Валентина.
Они разговорились. Ехали рядом, смеялись, будто знали друг друга давно. В Артёме было что-то родное — такое тёплое, спокойное, словно он жил в её памяти с детства.
Когда добрались до города, он вдруг предложил:
— Давайте я провожу вас? Груз тяжёлый, милая девушка одна — нехорошо так.
Она смутилась, но согласилась.
И вот они идут по улице, разговаривают о пустяках, и вдруг напротив останавливается женщина — незнакомая, но лицо её белеет, как полотно.
— Артём? — шепчет она хрипло. — Ты… кто эта девушка?
— Мама, познакомься, это Валентина.
Женщина закрывает рот рукой. Плетёная корзина выскальзывает из рук Вали, клубника катится по асфальту.
— Как… как тебя зовут? — спрашивает женщина, бледнея всё сильнее.
— Валентина… — тихо отвечает девушка. — Валентина Николаевна…
Тишина падает, как камень в воду.
Женщина будто седеет на глазах.
— Артём… сын мой… — её голос рвётся в шёпот. — У тебя… отчество… Николаевич…
Артём удивлён — он не понимает, что происходит.
Но мать его знает.
Она знает имя того, кто исчез пятнадцать лет назад.
Имя того, кто был её мужем.
Имя того, кто был мужем другой женщины.
Имя того, кто оставил двух женщин — и двух детей — по разным концам страны.
И оба эти ребёнка… сейчас стоят рядом.
Смотрят друг на друга.
Не зная, что судьба привела их к запретной черте.
Но когда Лера впервые взглянула на себя в зеркало после срочного похудения, она не узнала человека, который смотрел на неё в отражении. Лицо осунулось, кожа повисла складками, глаза выглядели огромными на фоне резко похудевших щёк. Она провела пальцами по тонкой шее, по ключицам, выступавшим слишком резко, и почувствовала, как её накрывает новый страх — страх потерять себя уже в другом направлении.
Врачи предупреждали: резкая потеря веса так же опасна, как и его набор. Организм сопротивлялся, метаболизм был нарушен, гормоны «скакали», давление падало. И всё же Лера не сдавалась.
Но теперь она чувствовала — прежняя борьба закончилась, впереди начинается совсем другая.
Она вышла из ванной, обвязавшись мягким халатом, и замерла в дверях: в комнате спали её дети. Они лежали вповалку, обняв друг друга, тихие, тёплые, родные. Лера смотрела на них с нежностью, которая была сильнее боли, усталости и страха. Именно ради них она пережила худшие годы — и ради них должна была стать сильнее.
В этот момент она поняла: настоящее испытание — не килограммы и не взгляды окружающих. Настоящее испытание — выйти из замкнутого круга боли, где она сама себе была судьёй, палачом и спасителем.
На следующей неделе Лера записалась к психологу. Её пальцы дрожали, когда она набирала номер, но она сделала это — впервые за долгое время почувствовав, что действительно делает шаг вперёд, а не бросается от одной крайности к другой.
Кабинет был светлым, спокойным, с мягкими креслами, в которых можно было утонуть. Психолог — женщина лет пятидесяти — слушала её внимательно, без осуждения, без спешки. Лера рассказывала, как муж от неё уходил, как она набирала вес, как стыдилась собственного тела, как обещала детям, что всё изменит… и как почти превратила себя в тень в погоне за быстрыми результатами.
— Лера, вы должны понять: вы уже выжили, — сказала психолог тихо. — Осталось научиться жить. Не для отчётов, не для цифр, не для одобрения других. Для себя.
Эти слова больно ударили. Слишком точно, слишком прямо. Но именно это ей было нужно.
Постепенно Лера училась новой жизни. Она не срывалась на жёсткие диеты, не мучила себя тренировками до изнеможения. Она медленно и бережно возвращала себе здоровье, тело, уверенность.
Она снова начала улыбаться детям искренне, а не натянуто.
Стала смотреть в зеркало без желания отвернуться.
Появилось ощущение, что она возвращается — не к прошлой себе, а к новой, более сильной, мудрой, спокойной.
Однажды вечером она вышла на улицу — просто пройтись, вдохнуть тёплый воздух, почувствовать, как ноги несут её уверенно, без боли. И вдруг услышала знакомый голос:
— Лера?.. Это ты?
Она обернулась — перед ней стоял её бывший муж. Тот самый, который ещё пять лет назад уходил, едва взглянув на женщину, измученную весом и отчаянием. Сейчас он смотрел на Леру так, словно видел её впервые.
Она осторожно улыбнулась.
— Привет.
Он медленно подошёл, словно не верил своим глазам.
— Ты… ты потрясающе выглядишь. Я даже… не знаю, что сказать.
Лера посмотрела на него спокойно, без обиды, без желания доказать что-то. Она уже давно поняла: тот, кто ушёл, ушёл не от неё — от её боли, которая пугала и давила. Но тот, кто вернулся бы сейчас, пришёл бы уже к другой женщине.
— Ничего не говори, — ответила она мягко. — Всё уже прошло.
Он хотел что-то добавить, но Лера лишь кивнула и пошла дальше. Лёгкая, спокойная, свободная.
Ветер коснулся её волос, и она улыбнулась самой себе: впервые за много лет эта улыбка была тёплой, настоящей.
Она наконец перестала бороться с жизнью.
Теперь она шла рядом с ней.