Молодые приехали в деревню, в гости к тёще. Ночь.
Дом старый, деревянный, с узкими коридорами, скрипучими половицами и тонкими стенами, через которые слышно не только шаги, но и мысли. За окном — июль, сверчки стрекочут так, будто устроили концерт специально для бессонных. Луна светит прямо в окно спальни, где на узкой кровати пытаются уснуть молодожёны.
Тёща спит в соседней комнате. Вернее, делает вид, что спит.
Она вообще женщина опытная. Жизнь прожила, мужа похоронила, троих детей подняла, хозяйство тянула сама. Сон у неё чуткий, деревенский — как у кошки: глаза закрыты, а уши работают.
Сначала она слышит, как кровать в соседней комнате жалобно скрипнула.
— Ну вот… — подумала тёща, не открывая глаз. — Началось.
Скрип повторился. Потом — тишина. Затем приглушённый шёпот зятя:
— Сейчас я всуну, только громко не дыши…
Тёща резко открыла глаза и уставилась в потолок.
«Господи Иисусе… — пронеслось в голове. — В первый же вечер… Ни стыда, ни совести… И ведь думают, что я сплю!»
Она перевернулась на бок, подложила руку под щёку и замерла, прислушиваясь.
За стеной снова зашуршало.
— Осторожно, — шепчет дочка. — Тут узко…
— Я аккуратно, — отвечает зять. — Главное — чтобы не застряло.
У тёщи перехватило дыхание.
«Не застряло?! — мысленно вскрикнула она. — Да вы что там творите, ироды?!»
Скрип усилился. Кровать, казалось, вот-вот развалится. Тёща села на кровати, нащупала тапки, но тут же остановилась.
«Нет… — решила она. — Вмешиваться нельзя. Молодые. Пусть… Но утром я им устрою разговор».
Она легла обратно, но сон уже не шёл. Мысли лезли одна за другой.
За стеной:
— Подожди… не так…
— Да тихо ты, сейчас получится.
— Ай!
— Всё, всё, почти…
Тёща сжала зубы.
«Вот же… А в моём доме! На моей кровати!»
Она встала, накинула халат, подошла к двери… и снова замерла. Любопытство пересилило.
Вдруг из комнаты молодых раздался глухой стук — будто что-то тяжёлое упало на пол.
— Чёрт! — прошипел зять.
— Я же говорила — не надо было! — возмутилась дочка.
— Да он сам выскочил!
Тёща не выдержала. Она распахнула дверь и, не включая свет, грозно сказала:
— А ну-ка… что у вас тут происходит?!
В комнате повисла тишина.
— Мама?! — в один голос воскликнули молодые.
Лунный свет освещал странную картину: зять стоял на коленях у старого комода, дочка держала в руках отвёртку, а между ними на полу валялся… огромный самовар.
Тот самый, медный, тяжёлый, фамильный, который тёща хранила ещё со времён своей бабки.
— Мы… — начал зять, покраснев.
— Мы хотели… — продолжила дочка.
— Починить… — выдохнули они вместе.
Тёща моргнула.
— Починить? — переспросила она.
— Да, — поспешно заговорил зять. — Он же у вас протекает. Мы днём заметили. А завтра гости, вы говорили… Вот мы и решили ночью, чтобы вам сюрприз сделать.
Тёща посмотрела на самовар. Потом — на растерянные лица молодых. Потом — на отвёртку, тряпки, тазик с водой.
— А слова-то… — медленно сказала она. — Какие вы выбираете для ремонта.
Дочка опустила глаза.
— Мам, ну… мы же шёпотом… чтобы вас не разбудить…
Тёща вдруг рассмеялась. Сначала тихо, потом громче, потом так, что с полки упала старая газета.
— Господи, — вытерла она слёзы. — А я уж подумала…
— Что? — осторожно спросил зять.
— Да ничего, — махнула она рукой. — Думала, что вы тут… самоваром другим занимаетесь.
Молодые переглянулись и тоже рассмеялись — неловко, облегчённо.
— Ладно, — сказала тёща, — ремонтники ночные. Заканчивайте, да спать. А самовар… утром посмотрим. Может, и не стоило его «всовывать».
— Мама! — возмутилась дочка.
— А что? — подмигнула тёща. — Слова — они такие. Слышно их хорошо. Особенно ночью.
Она вышла, закрыла за собой дверь и, ложась в постель, подумала:
«Эх… молодёжь. Даже самовар без двусмысленностей починить не могут».
А за стеной снова заскрипела кровать — но теперь уже совсем по-другому, тихо и осторожно.
Тёща улыбнулась, повернулась на бок и наконец уснула.
Сверчки за окном продолжали свой концерт, луна медленно уходила за облака, а старый дом снова наполнился тем самым особым деревенским покоем, где даже самые неловкие слова со временем превращаются просто в семейные байки, которые потом вспоминают за чаем — из того самого самовара.
Утро в деревне наступает не по будильнику, а по курицам.
Тёща проснулась от первого «ко-ко-ко», перевернулась на другой бок, прищурилась и вспомнила ночное происшествие. Улыбнулась.
— Самовар… — пробормотала она. — Вот времена.
Она встала, накинула платок, пошла на кухню. Дом оживал: печка ещё тёплая, запах вчерашнего хлеба, за окном — туман над огородом. Всё как всегда. Только одно «но» — в доме теперь были молодые.
Через несколько минут из спальни вышла дочка. Волосы взъерошены, глаза сонные, на лице — смесь смущения и настороженности.
— Доброе утро, мам…
— Доброе, — спокойно ответила тёща, ставя чайник. — Как спалось?
— Нормально… — слишком быстро сказала дочка.
Тёща посмотрела на неё поверх очков.
— Самовар починили?
Дочка покраснела до ушей.
— Мы… почти.
В этот момент появился зять. Он вышел осторожно, будто ступал по минному полю, и сразу поздоровался слишком громко:
— ДОБРОЕ УТРО, МАМА!
— Тише, — усмехнулась тёща. — Петухи ещё не все проснулись, а ты уже кричишь.
Зять кивнул, почесал затылок и попытался выглядеть полезным:
— Я… это… сейчас в сарай схожу. Посмотрю, где у вас инструменты получше.
— Иди, — разрешила тёща. — Только ничего «всовывать» не надо без спроса.
Зять споткнулся о порог.
Дочка закрыла лицо руками.
К обеду в доме появился сосед — дядя Коля. Мужик лет шестидесяти, с вечно красным носом и характером человека, который всё знает лучше всех.
— Здрасьте! — прокричал он с порога. — Слышь, Марья Петровна, у тебя ночью шум был!
Тёща подняла бровь.
— Какой ещё шум?
— Да скрипело что-то! — прищурился он. — Я думал, у тебя дом разваливаться начал.
Зять подавился компотом.
— Дом крепкий, — спокойно сказала тёща. — Это у нас… ремонт был.
— Ночью? — удивился дядя Коля. — А что ремонтировали?
Тёща выдержала паузу.
— Самовар.
Дядя Коля хмыкнул.
— Самовар — дело серьёзное. Там без шума никак.
Дочка ушла на огород — «проверить помидоры», зять внезапно вспомнил, что ему срочно надо «помочь в сарае».
А дядя Коля сел за стол и продолжил:
— А я вот, Марья Петровна, слышал: «сейчас я всуну». Думаю — ну, молодёжь пошла…
Тёща громко поставила чашку.
— Коля.
— А?
— Будешь дальше слушать ночами — оглохнешь.
К вечеру весть разнеслась по деревне. В деревне это происходит быстрее интернета. Бабка Нюра уже знала «в деталях», хотя деталей никто ей не рассказывал.
— Ой, Марья Петровна, — шептала она через забор. — А я-то думаю — чего у тебя дом ночью скрипит… А оно вон что…
— Нюра, — спокойно ответила тёща. — Самовар.
— А-а-а… — протянула бабка, явно не веря. — Ну-ну.
К следующему дню «самовар» в деревне стал нарицательным.
— Слышь, Коль, — говорил кто-то у магазина, — у Марьи Петровны зять такой… мастер. Ночью чинит.
— Главное — чтобы не застряло, — хихикал другой.
Зять ходил красный, как рак. Дочка злилась. Тёща… тёща молчала. До поры.
В воскресенье она накрыла стол. Большой. Настоящий. С пирогами, вареньем, соленьями. И поставила в центр — тот самый самовар. Блестящий. Исправный.
— Починили всё-таки, — сказала она громко, когда собрались соседи. — Молодые постарались.
— Ну-ка, ну-ка, — оживился дядя Коля. — Давайте посмотрим.
Самовар закипел. Не протёк. Засвистел, как положено.
— Работает, — удивлённо сказал кто-то.
Тёща улыбнулась.
— А вы что думали? Главное — аккуратно. И… громко не дышать.
За столом воцарилась тишина. Потом — взрыв смеха.
Зять опустил голову. Дочка засмеялась первой — и всем стало легче.
— Вот так, — заключила тёща. — В моём доме всё чинят. И самовары, и нервы. Только слушать надо меньше.
С тех пор в деревне, если что-то не получалось, говорили:
— Ничего, ночью починим. Только тёще не говори.
А самовар стоял на столе ещё много лет. И каждый раз, когда он начинал слегка поскрипывать, тёща прищуривалась и говорила:
— Не волнуйся. Я знаю, кто тебя починит. Но дышать будете тихо.
Прошёл год.
Молодые снова собрались в деревню — на этот раз не просто «в гости», а с важной новостью. Дочка ходила по квартире, собирая сумки, зять крутился рядом и всё время повторял:
— Ты маме сразу не говори. Давай аккуратно.
— А как аккуратно? — вздыхала она. — Она же всё по глазам читает.
— Ну… — понизил он голос. — Не ночью же.
В поезде дочка гладила живот и улыбалась. Живот был ещё небольшой, но тёща… тёща бы заметила и так.
Дом встретил их всё тем же запахом печки и яблок. Тёща стояла у калитки, будто знала точное время прибытия.
— Приехали, — сказала она, оглядывая их с ног до головы. — Проходите.
Она посмотрела на дочку, прищурилась.
— Ты чего так светишься?
— Мама… — начала дочка.
— Подожди, — перебила тёща. — Сначала руки помой. А потом расскажешь. Я и так уже догадалась.
Зять побледнел.
— Вы… вы всё знаете?
— Конечно, — спокойно сказала тёща. — Я же ночью слышала.
— Что слышали?! — в панике спросил зять.
— Как жизнь в вас «всовывается», — невозмутимо ответила она и пошла в дом.
Дочка прыснула от смеха. Зять сел на лавку.
— Я в этом доме никогда не постарею… — пробормотал он.
Беременность прошла под знаком «самовара».
— Не поднимай тяжёлое, — говорила тёща. — А то потом ночью чинить придётся.
— Мам! — возмущалась дочка.
— Я ничего. Я с опытом, — пожимала плечами тёща.
Когда родился внук, тёща приехала в город и сразу навела порядок. Посмотрела на зятя строго:
— Ты теперь аккуратнее. Тут тебе не самовар.
— Я понял, — кивнул он. — Громко не дышать.
Через несколько лет внук подрос, и молодые снова приехали в деревню — уже втроём.
Ночью тёща проснулась от шёпота.
— Тихо… — сказал детский голос.
— Сейчас я всуну, — прошептал другой.
Тёща резко села на кровати.
— ГОСПОДИ!
Она выскочила в коридор и распахнула дверь.
На полу сидел внук и пытался засунуть котёнка в сапог.
— Бабушка, — сказал он радостно. — Он не лезет!
Тёща молча закрыла дверь. Посидела. Потом легла и рассмеялась так, что смех перешёл в слёзы.
— Карма… — прошептала она. — Семейная.
Утром за завтраком она сказала:
— Всё. С этого дня в моём доме слово «всунуть» запрещено.
— Почему? — спросил внук.
— Потому что, — ответила тёща, — у меня от него бессонница.
Прошли годы.
Самовар всё так же стоял в центре стола. Потёртый, но крепкий. Его чинили, латали, берегли. Он пережил свадьбу, беременность, детские крики, семейные ссоры и примирения.
И каждый раз, когда ночью в доме раздавался какой-нибудь шорох, тёща лишь переворачивалась на другой бок и думала:
«Лишь бы дышали потише».
Так в одном деревенском доме обычная фраза стала семейным символом — напоминанием о том, что жизнь продолжается, поколения сменяются, а стены… стены всё слышат.
Прошли годы. Молодые уже перестали быть «молодыми». Дочка выросла, стала мамой. Зять — теперь опытный глава семьи. А тёща — живой памятник деревенской мудрости и терпения, у которой в запасе было множество историй, чтобы держать семью «на своих местах».
Дом по-прежнему стоял на старом месте, скрипя полами, шепча своими деревянными стенами о тех ночах, когда молодой зять впервые «починял» самовар. Тот случай стал легендой: внуки слушали её с восторгом, а молодые — с лёгким стыдом и смехом.
Каждое лето приносило новые события. Один раз тёща решила научить внука делать огородную теплицу.
— Ложь шпильку туда, а не сюда! — командовала она, поправляя его кривые ряды.
— Бабушка, а почему шпилька нужна? — спросил внук, глядя на все эти деревянные палки, проволоку и старые доски.
— Чтобы конструкция не упала, — ответила тёща. — И чтобы не кричать потом ночью: «Где мой молоток?!»
В тот же вечер за стеной раздался шёпот:
— Сейчас я всуну…
— Внук! — закричала тёща, — я тебя предупреждала!
Оказалось, он пытался аккуратно вставить в теплицу металлический уголок. Звуки, казавшиеся ночным недоразумением взрослым, для внука были просто частью строительных работ.
В следующие годы семейная жизнь наполнялась другими событиями. Дочка окончила институт и устроилась работать в город. Зять помогал по хозяйству. Тёща же стала настоящей наставницей и хранительницей семейных традиций.
Каждый приезд молодёжи в деревню сопровождался тихой подготовкой. Тёща проверяла самовар, переставляла стулья, подшивала занавески, расставляла свечи и фарфоровые фигурки, чтобы «дом выглядел как положено».
И несмотря на то, что ночные шёпоты «сейчас я всуну» повторялись реже, каждый раз тёща уже заранее знала, что за ними скрывается. Она улыбалась, слушая скрипы половиц, и тихо бормотала себе под нос:
— Лишь бы дышали потише…
С годами внук подрос, стал шаловливым подростком, и ночные «починки» продолжились — теперь уже с котами, велосипедами и самыми разными «вставками».
— Сейчас я всуну, — говорил он, пытаясь вставить цепь в велосипед, — только не дыши громко!
— ЧТО ТЫ СКРИПИШЬ?! — вскрикнула тёща, выбегая из соседней комнаты. — Я знаю, кто тут ночью что «всуну» хочет!
Внук засмеялся, а тёща, укрывшись платком, произнесла фразу, ставшую легендой:
— В моём доме всё всовывают. Главное — чтобы сердце не остановилось от страха.
Со временем дом обрастал ещё более странными событиями. В деревне говорили:
— У Марьи Петровны дом — волшебный. Там ночами самовары чинят, велосипеды собирают, а тёща всё знает и улыбается.
И правда: дети, внуки, соседские ребята — все старались, пока тёща наблюдала из своего кресла. Она умела превратить любой неловкий момент в урок терпения и юмора.
— Учись, — говорила она зятю, когда тот падал с лестницы, пытаясь повесить полку. — Главное — не кричать, а дышать тихо.
— Мам… — вздыхал он. — Это уже не про самовар.
— Ага, — улыбалась тёща. — Это про жизнь.
Со временем дом стал музеем семейных историй. Каждое событие, каждое «вставление», каждый скрип ночи — всё документировалось. Даже соседи приносили старые фотографии, самовары, инструменты, чтобы показать, как они «учились аккуратности» в этом доме.
Самовар оставался центром всех праздников. Он пережил десятки ремонтов, десятки ночных эпизодов и десятки поколений. Каждый раз, когда вода закипала, свист наполнял дом звуками старого, но живого веселья.
— Видите, — говорила тёща, наливая чай, — с этим самоваром всё просто: вставляешь, не всовываешь что попало, дышишь тихо. И жизнь течёт как положено.
— Бабушка, — спросил внук однажды, — а почему «всуну» нельзя?
— Потому что, — ответила тёща, — если не знать меры, даже самовар начнёт кричать ночью.
Все смеялись. И именно этот смех, отголоски старых ночей и семейных историй, делал дом живым.
Так прошли годы. Молодые стали не такими молодыми. Внуки подросли. Самовар продолжал работать. А тёща… тёща оставалась сердцем этого дома, чутко следя за всем, что происходит за стенами, где когда-то раздался тот самый шёпот:
— Сейчас я всуну, только громко не дыши…
И легенда жила дальше.