Работа в кафе быстрого питания никогда не была

Работа в кафе быстрого питания никогда не была пределом моих мечтаний, да и вряд ли могла стать тем делом, которым человек гордится на встрече выпускников. Но работа есть работа: стабильная зарплата, предсказуемый график, бесплатные обеды — и возможность слушать бесконечные истории чужих жизней, которые пролетают мимо тебя, как если бы ты стояла у края реки и наблюдала за потоком разноцветных лодок. Некоторые задерживаются, некоторые проходят бесследно, но всеми ими управляют люди, каждый со своими заботами и тайнами.

Меня звали Аня. Двадцать шесть лет, высшее образование в сфере, которая мне так и не пригодилась, съемная комната в старой коммунальной квартире и привычка всё rationaliser — оправдывать. Каждую неудачу, каждый странный выбор, каждую нелепость жизни. Когда я поступала на факультет культурологии, я верила, что буду работать в музее, переводить тексты, писать статьи. Когда получала диплом — уже знала, что реальность обойдётся без моих романтических планов. А когда впервые пришла на собеседование в это кафе, с его запахом картофеля фри и жареного масла, у меня не было иного выбора. Я улыбнулась менеджеру, сказала, что быстро учусь, и надеялась, что он не заметит дрожь в голосе.

Но, как это обычно бывает, всё втянулось. Через год я уже почти не чувствовала запаха жарки, перестала замечать бесконечные звонки таймера, и даже постоянные просьбы покупателей — «ещё одну салфетку», «без лука, пожалуйста», «а можно подогреть?» — перестали раздражать. Жизнь превратилась в круговорот смен, бесконечных заказов, списков продуктов и дружеских болтовен с коллегами.

Начальник у нас был тоже своеобразный. Его звали Андрей Петрович — человек лет пятидесяти, с редеющими волосами и мягким животом, который, казалось, жил своей отдельной жизнью. Его интересовали две вещи: чтобы отчёты сходились и чтобы персонал не ругался при клиентах. При этом он мог быть и довольно добрым. Иногда приносил нам пироги, которые пекла его жена, иногда отпускал пораньше, если видел, что устала. Хотя иногда его доброта имела оттенок… ну, скажем так, усталого равнодушия.

Так проходили мои рабочие дни — до того самого вечера, который начался как обычный, но закончился самым странным моментом за все годы моей работы.

Это случилось в конце ноября. За окном ветер метался между зданиями, гонял сухие листья и швырял их в стекло, словно хотел напомнить миру о своём существовании. Дождь то усиливался, то ослабевал, а редкие прохожие старались укрыть лица от холодных капель. В кафе было тепло, пахло горячим кофе и свежей булкой — и именно контраст с уличной сыростью делал его уютным местом для случайных путников.

Смена заканчивалась в девять вечера. До закрытия оставался час, когда в кафе зашла она. Женщина лет сорока, в длинном бежевом пальто, с изящным шарфом и тонкими перчатками. Таких клиентов мы называли «городскими лебедями»: всё в них было плавным, аккуратным, дорогим — начиная от маникюра и заканчивая выражением лица, в котором читалась уверенность человека, привыкшего, что мир вращается по его правилам.

Она заказала латте и чизкейк, села у окна, аккуратно сняла перчатки и положила рядом с собой сумку — ту самую сумку. Louis Vuitton, классическая модель, узнаваемая издалека. Честно говоря, такие вещи редко появлялись в нашем заведении: наш район был больше рабочим, чем элитным, и дорогие бренды здесь смотрелись почти как нарушители спокойствия.

Женщина сидела долго. Пила кофе маленькими глотками, смотрела в окно, будто пыталась разглядеть что-то скрытое в темноте. Иногда доставала телефон, но лишь на несколько секунд. Казалось, её мысли были где-то далеко.

Потом она резко поднялась — так резко, что даже я удивилась, — надела перчатки, взяла телефон… и вышла.

Сумка осталась на стуле.

Я заметила это минут через пять. Подошла к столику, чтобы протереть его, и только тогда увидела её: аккуратная, дорогая, будто немного неуместная здесь, среди пластиковых подносов и бумажных стаканчиков.

— Андрю Петрович, — позвала я, — сумку забыли.

Он подошёл медленно, разглядывая её так, будто видел драгоценность.

— Ого. Это тебе не пакет из «Магнита». Кто оставил?

— Женщина… высокая, в бежевом пальто. Минут десять назад ушла.

— Ну что ж, — он вздохнул, — не вернулась — значит, отнесем в бюро находок.

Именно так мы и делали: всё забытое — телефоны, кошельки, перчатки, даже забавные детские игрушки — отправлялось в маленькую комнатку на втором этаже, где был шкаф с полками, каждая из которых имела наклейку с датой. Сумки обычно возвращались быстро: бывало, не успеешь донести их до шкафа — и владелец уже на пороге.

Но женщина не вернулась. Ни через час. Ни через вечер. Ни на следующий день.

Сумка пролежала на полке месяц.

Бюро находок в нашем кафе — это, конечно, громкое название. Маленькая комнатка, запылённый шкаф, несколько коробок. Никто этим особо не занимался. Наши посетители в основном забывали дешёвые вещи, и забирать их никто не стремился.

Но эта сумка… каждый раз, когда я заходила туда за очередными перчатками или шарфом, я видела её. Она лежала в самом углу, на верхней полке, как будто отделённая от всего остального, и каждый раз на неё падал солнечный луч, когда я открывала дверь. Наверное, потому что окно находилось точно напротив. Она манила — не столько как вещь, сколько как загадка.

Кто та женщина? Почему не вернулась? Почему забыла такую дорогую вещь?

Но я не позволяла себе много думать. Это не моё дело — говорила я себе.

И всё же думала.

А потом, через месяц, Андрей Петрович сам пришёл ко мне. Это было вечером, когда мы считали кассу.

— Ань, — сказал он, будто небрежно, но глаза у него сверкнули озорством, — эта сумка… помнишь?

— Конечно.

— Хочешь забрать?

Я сначала даже не поняла.

— Что — забрать? Мне?

— Ну да. Месяц прошёл, никто не пришёл. По правилам — можем утилизировать. А утилизировать такую красоту… грех, да?

Он рассмеялся. Я — нет.

Но мысль уже проросла.

С одной стороны, это казалось неправильным — почти чужим. Не моей вещью. Не моей историей.

С другой — как часто в жизни ты получаешь возможность бесплатно получить сумку, на которую нужно откладывать несколько зарплат? И вообще — она же никому не нужна. Никто за ней не пришёл. Может, её специально оставили? Может, эта женщина… не знаю… не хотела её?

— Ну? — повторил начальник. — Хочешь?

И тогда я сказала:

— Почему бы и нет.

Сумка была тяжелее, чем казалась. Кожа плотная, холодная. Я принесла её домой в ту же ночь, и всё время, пока ехала в автобусе, чувствовала странное волнение, будто совершаю что-то запретное.

В комнате я поставила её на стол и долго смотрела. Она казалась чужой — слишком дорогой, слишком ухоженной, слишком… наполненной смыслом, о котором я не знала.

Но раз уж забрала — нужно было открыть её.

Я глубоко вдохнула, расстегнула молнию и заглянула внутрь.

Она была пуста.

Совсем пуста.

Ни кошелька, ни ключей, ни телефона. Даже мелочей вроде помады или салфеток — ничего.

Лишь один лист бумаги.

Я вытащила его. Бумага плотная, как у хороших открыток. На ней одной фразой — чёрные, аккуратные буквы:

«Si tu lis ceci, alors tout commence.»

«Если ты читаешь это, значит, всё начинается.»

Я моргнула. Поднесла ближе. Перевела ещё раз.

Что начинается? Почему? Для кого? Это вообще кому???

И почему сумка была оставлена именно в нашем кафе?

Я долго сидела перед этим листком, будто он мог сам выдать ответ. Но он молчал.

Ночь была холодной. В окно стучал ветер. И от этого всего вокруг было ощущение, будто я сделала что-то, что не должна была делать. Будто пересекла какую-то грань.

Но я не знала — какую.

И не знала, что эта история ещё далеко не закончена.