Решил, что я — твой кошелёк? Ошибся

— Решил, что я — твой кошелёк? Ошибся! — Елена посмотрела на Сергея с таким выражением лица, будто пыталась пронзить его насквозь. — Теперь твоя мамаша будет содержать тебя в общаге!

Сергей взревел, как зверь, — и от неожиданности хлопнул дверцей шкафа, где до этого аккуратно стояли его рубашки.

— Ты меня выгоняешь, что ли? — его голос был громким, почти неузнаваемым, раздражение выдавало с каждой фразой.

— Я никого не выгоняю, — ответила Елена спокойно, но с лёгкой хрипотцой, — я просто больше не собираюсь жить, как в коммуналке.

— Тебе, значит, моя мать мешает? — продолжал он, разворачиваясь и пытаясь найти опору в воздухе, словно стоял на качающемся корабле.

— Не «мешает», Серёжа. Она мне устроила здесь жизнь, как в армейской казарме, — голос Елены был тихий, но слова падали тяжёлым грузом на стол, заставленный тарелками, кастрюлями и недопитым чаем.

За окном моросил октябрьский дождь. Он стучал по стеклам, словно напоминал о собственной неизбежности, о том, что всё меняется, и никто не остаётся прежним. Тёплое электричество лампы дрожало на потолке, бросая мягкий свет на знакомые предметы. Всё было привычным, до боли родным, и именно поэтому чужим казалось невозможным — чужие теперь люди, а стены — родные.

— Ты хоть понимаешь, что говоришь? — вскинулся Сергей. — Это мой дом тоже!

— «Твой» — это громко сказано, — тихо бросила Елена. — Кто ипотеку тянул? Кто по ночам отчёты писал, чтобы тебе за учёбу платить?

— Да что ты всё вспоминаешь? Прошло уже сто лет! — отмахнулся он, но в голосе звучало что-то вроде раны, которой он не хотел касаться.

— А ты хоть раз вспомнил? Хоть раз спасибо сказал? — Елена отвернулась, чтобы не видеть его глаз. В них не было ни смущения, ни раскаяния. Только раздражение и обида, как у мальчишки, которого застукали на вранье.

Она вспомнила тот вечер, когда они впервые встретились. Маленькое кафе на углу, запах дешёвого кофе, усталый парень с отросшими волосами, который просил у неё совета, как лучше сэкономить на съёмном жилье. Тогда она и подумать не могла, что этот парень станет её мужем. Он был прост, немного растерян, с глазами, в которых была благодарность и искренность.

— Мне с тобой спокойно, — сказал он тогда. И она растаяла.

Сначала он жил у неё временно — «пока не найдёт что-то своё». Потом стал помогать, носить сумки, чинить кран, покупать продукты. Елена уже тогда понимала: втягивается. Хоть и знала, что союз неравный. Он моложе, без копейки за душой, зато с глазами, которые могли согреть.

— Ты у меня умная, — говорил он, обнимая её, — я за тобой хоть на край света.

— На край света не надо, — смеялась она. — Лучше найди нормальную работу.

И он нашёл. Сначала грузчиком, потом на склад, затем — с её помощью — на завод в отдел снабжения. Учился заочно, Елена платила. Она всегда верила: если поддержать человека, из любого можно сделать человека.

Прошли годы. Женились, родился сын — Алёша. Всё, как у людей: утренние сборы в садик, очереди в поликлинике, зарплата, коммуналка, отпуск раз в два года. Казалось, так и должно быть.

Но потом, когда сын вырос и уехал, всё, что связывало их с Сергеем, будто растворилось. Разговоры стали короткими, взгляды — холодными, а в квартире поселилась пустота.

И вот тогда появилась она — Галина Петровна.

— Лена, мама поживёт у нас немного, — бросил Сергей между делом, как будто речь шла о перестановке чайника.

— Немного — это сколько? — Елена почувствовала странное предчувствие, но старалась не показывать его.

— Пока квартиру решим, там документы какие-то…

Сначала Елена даже обрадовалась: старушка — человек немолодой, может, пообщаются, оживят дом. Но через неделю поняла — ошиблась.

Галина Петровна была из тех, что привыкли жить, как в советской коммуналке: всё контролировать, везде вставить своё слово, за каждым заглядывать.

— Елена, а зачем ты этот соус купила? Дорого ведь.

— Елена, а зачем телевизор включаешь, когда готовишь? Свет зря горит.

— Елена, а почему у тебя пыль на подоконнике?

Каждое «Елена» звучало словно удар по голове — школа, наказание, без права на объяснение.

Сергей делал вид, что ничего не замечает. Уходил утром — «на работу», возвращался поздно, уткнувшись в телефон. А между ними двумя, женщинами, крепло напряжение.

В тот вечер всё сорвалось.

Елена пришла поздно, промокшая, голова гудела от совещаний и мокрой обуви. Захотелось просто сесть, выпить чай и молчать. Но едва сняв пальто, она увидела Галину Петровну у двери кухни.

— Это что такое?

— Что «такое»?

— Ты суп не сварила.

— А вы не могли разогреть себе?

— Я не обязана! Женщина в доме должна кормить семью!

Елена села за стол, опустила голову. Сердце колотилось в висках.

— Галина Петровна, — сказала она тихо, — у вас сын. Пусть кормит.

Молчание повисло тяжелым дымом. Потом взрыв:

— Что ты сказала?! — побагровела старуха. — Да я тебе не чужая женщина! Я мать!

— Вот именно, мать Сергея, а не моя, — спокойно ответила Елена, чувствуя, как внутри что-то ломается.

В этот момент в кухню вошёл сам Сергей, с телефоном в руках, растерянный, но с хитрой уверенностью:

— Что за крики?

— Твоя жена меня оскорбляет! — взвизгнула Галина Петровна. — Гонит из дома!

— Лена, ну зачем ты так? — нахмурился Сергей. — Мама поживёт у нас. У неё проблемы с квартирой.

— Проблемы с квартирой будут у тебя, если сейчас же всё не объяснишь! — голос Елены стал твердым, как железо.

И он выдал фразу, от которой у Елены будто земля ушла из-под ног:

— А чего объяснять? Теперь это мамина квартира.

Она сначала не поняла.

— Ты что сказал?

— Мы с мамой решили. Я оформил.

— Ты что оформил? — шёпотом спросила она, не веря своим ушам.

— Квартиру. Пусть будет на ней, так надёжнее.

Елена поднялась медленно, будто старуха после тяжёлой болезни.

— Да ну что сразу «твою»! — замахал он руками. — Мы же семья! Всё общее!

А Галина Петровна стояла, довольная, губы сжаты в тонкую линию, глаза блестят.

— Правильно сынок сделал, — протянула. — А то неизвестно, как оно потом обернётся.

Елена смотрела на них и понимала: всё, больше ничего не останется прежним.

В ту ночь она не спала. Ходила по квартире, трогала мебель, шторы, фотографии в рамках. Каждая вещь — из её рук, из её жизни. И теперь — чужое.

“Как же так вышло? — думала она. — Ведь всё ради семьи… ради него…”

Сергей спал спокойно, даже похрапывал. “Спокойный гад, — мысленно сказала она. — Сделал, как хотел, и ни капли совести”.

Наутро всё продолжалось будто ничего не случилось: свекровь разливала чай, Сергей смотрел новости, только Елена знала — что-то переломилось окончательно.

— Мама, а у нас соль есть? — спросил он, ковыряя яичницу.

— Соль — у хозяйки спроси, — усмехнулась Галина Петровна.

— Да какая я хозяйка, — едко сказала Елена. — У нас теперь другая хозяйка.

Сергей хмыкнул:

— Вот опять начинаешь. Не могла просто принять, как есть?

Она не ответила. Только посмотрела на него — долго, внимательно. Как на человека, которого знала когда-то, но который давно умер.

Вечером она села на диван и набрала сына.

— Алёша, у нас тут… неприятности, — начала было, но не смогла. — Да нет, всё хорошо, не переживай.

— Ты уверена, мам? Голос у тебя какой-то…

— Устала просто. Работа, осень, дожди…

Положив трубку, Елена долго сидела в темноте. За стеной ворчала свекровь, в спальне тихо шелестел телевизор — Сергей смотрел футбол. А у неё внутри гудело одно: “надо что-то решать”.

Следующее утро началось с крика.

— Елена, ты что, мои вещи трогала?!

— Какие вещи?

— Плед мой переставила! Я им кровать накрывала!

Елена вздохнула.

— Галина Петровна, может, вы к дочери поедете? Там и дети, и место, и помощь вам нужнее.

— Вот и показала ты своё нутро, — прошипела старуха. — Сначала прикидывалась доброй, а теперь выгнать хочешь.

Сергей выскочил из комнаты, как по команде:

— Лена! Мама здесь останется, ясно?

— Нет, не ясно.

Он шагнул ближе, голос стал холодный:

— Я сказал, останется.

И вот тогда в Елене будто что-то оборвалось. Всё терпение, вся привычная мягкость — как рукой сняло.

— Хорошо, Серёжа, — сказала она спокойно. — Пусть остаётся. Только вы оба собирайте вещи.

Елена поднялась, вытерла руки о фартук и пошла в комнату — за документами. Её шаги по ламинату звучали твёрдо, даже угрожающе.