Два брата, Иван и Степан, решили построить одну

Два брата, Иван и Степан, решили построить одну баню на двоих и мыться по очереди.

Решение это было принято не от хорошей жизни, а от вечной братской экономии, которая у них была в крови.

— Зачем две бани? — рассуждал Степан. — Две печки, два фундамента, два забора…
— А если одну, — поддерживал Иван, — то и дров меньше, и забот меньше.
— И спорить не будем, — добавлял Степан. — Составим график.

Так и сделали.

Построили баню добротную: из сосновых брёвен, с широкой парилкой, полком на троих лежачих и предбанником, где можно было сидеть, пить чай и философствовать о жизни.

На двери повесили дощечку:

Понедельник, среда, пятница — Иван.
Вторник, четверг, суббота — Степан.
Воскресенье — общий день, по договорённости.

Жили братья по соседству. Иван — спокойный, молчаливый, высокий, с вечной серьёзностью на лице. Степан — шумный, разговорчивый, любил порассуждать и пожаловаться на судьбу.

Жена у Степана была — Марья.

Женщина видная, хозяйственная, с характером крепким, как дубовый веник. В деревне её уважали, немного побаивались и всегда звали, если нужно было «разрулить ситуацию».

И вот однажды, в пятничный вечер, когда солнце уже клонилось к закату, а воздух пах дымком и свежескошенной травой, Иван затопил баню.

Хорошо затопил, по-настоящему: чтобы пар был густой, мягкий, обволакивающий.

Снял одежду, аккуратно сложил на лавке, зашёл в парилку, сел, выдохнул:

— Вот это жизнь…

Сидит, парится, веником похлопывает плечи, думает о своём: о заборе, который надо подправить, о крыше, которая подтекает, о том, что картошку пора окучивать.

И тут — стук в дверь бани.

Тихий такой, нерешительный.

Иван насторожился.

По графику сегодня никто, кроме него, прийти не должен был.

— Кто там? — крикнул он.

Голос из-за двери:

— Иван… это я… Марья.

Он аж веник уронил.

— Марья? Ты чего тут?

— Можно… я с тобой?

Наступила тишина.

Та самая, когда даже печка будто перестаёт потрескивать.

Иван сидел, не шевелясь, как памятник честному труду.

— Ты… чего? — наконец выдавил он.

— У нас дома воды нет, — быстро заговорила Марья. — Насос сломался, Степан уехал к куму, будет поздно… А я целый день в огороде, вся в пыли, в земле… Думаю — баня же свободна…

— Так сегодня мой день…

— Да знаю я, знаю, — торопливо сказала она. — Я в предбаннике посижу, честное слово! Даже в парилку не зайду. Мне только ополоснуться.

Иван почесал мокрый затылок.

Человек он был правильный, воспитанный, к чужим жёнам относился, как к иконам — с уважением и на расстоянии.

— Ну… заходи тогда… только в предбанник… и… это… я тут ещё посижу…

— Спасибо тебе, Ваня, век не забуду!

Дверь скрипнула.

Марья зашла, отвернувшись, как положено, громко кашляя и делая вид, что ничего не видит.

— Ты не выходи, не выходи, — говорила она. — Я быстро.

Иван сидел в парилке, как солдат на посту.

Пот стекал по лбу, сердце стучало громче, чем печка.

«Господи, только бы Степан не узнал… Только бы без глупостей…»

Из предбанника доносился плеск воды, шум тазиков, Марьины вздохи:

— Ох… устала я…
— Ох, спина…

Иван чувствовал себя так, будто случайно попал в экзамен по морали, к которому не готовился.

Прошло минут десять.

Потом Марья вдруг сказала:

— Ваня…

— А?

— А можно я на минутку в парилку зайду? Тут холодно…

Иван чуть не подавился воздухом.

— Марья… ты чего…

— Да я в уголочке! Честное слово! Как мышка!

Он закрыл глаза.

Подумал.

Вспомнил, как Степан в прошлом году одолжил ему деньги на крышу.

Вспомнил, как Марья приносила ему суп, когда он болел.

Вздохнул:

— Ладно… только быстро… и… с той стороны садись…

Марья зашла в парилку, завернувшись в простыню, как в древнеримскую тогу.

Села в самый дальний угол.

— Фу-у-у… хорошо-то как…

Сидят.

Молчат.

Пар.

Жара.

Ситуация странная, неловкая, как танцы на похоронах.

И тут Марья вдруг говорит:

— Ваня… а ты хороший человек.

— Спасибо…

— Лучше, чем Степан.

— Марья…

— Да не в том смысле! — всполошилась она. — Ты спокойный. Надёжный. Не орёшь.

Иван кашлянул.

— Он тоже нормальный… просто характер…

— Знаю…

Посидели ещё немного.

Потом Марья вскочила:

— Всё! Я побежала, а то и правда неловко.

Схватила вещи, выбежала.

Иван остался один.

Сел.

Выдохнул.

— Господи… пронесло…

Но, как известно, деревня — место, где даже тишина имеет уши.

На следующий день баба Зина уже говорила:

— А ты слышала? Марья вчера из бани Ивана выходила…

К вечеру знал уже весь посёлок.

А на следующий день Степан пришёл к брату.

Молча сел на лавку.

Посмотрел.

— Ну?

— Что «ну»?

— Говорят, ты с моей женой в бане мылся.

Иван побледнел.

— Степан… ты что… да я…

Он рассказал всё.

От насоса до тазика.

От простыни до последнего вздоха.

Степан молчал.

Долго.

Потом сказал:

— Знаю я Марью. Она без злого умысла. Просто язык у людей длинный.

Встал.

Похлопал брата по плечу:

— Спасибо, что по-человечески.

И добавил:

— Но график давай менять.

— Как?

— Теперь в пятницу баня моя.

— Почему?

— Потому что я не хочу ещё раз слушать, как вся деревня обсуждает мою жену и моего брата.

Иван кивнул.

С тех пор баню поделили по-новому.

А Марья больше туда одна не ходила.

Зато история стала легендой.

Её рассказывали:

— про честного Ивана,
— про строгую Марью,
— и про Степана, который сказал:

«Лучше потерять пятницу, чем репутацию».

После той истории баня у братьев словно приобрела характер.

Скрипела по-особенному.
Дым из трубы шёл задумчиво.
А дверь в предбанник стала закрываться осторожно, будто тоже боялась лишних слухов.

Степан и вправду забрал себе пятницу.

И теперь ходил в баню в этот день с таким видом, словно отстаивал государственную границу.

— Порядок должен быть, — говорил он. — А то сначала баня общая, потом слухи общие, а потом и жизнь общая, не дай бог.

Иван не спорил.

Он вообще после того случая стал ещё тише.

Стал раньше вставать, больше работать, реже сидеть на лавке у дома. Если раньше мог с соседями час обсуждать погоду и цены на картошку, то теперь:

— Ага.
— Угу.
— Пойду, дел много.

Но деревня — она не телевизор: кнопку «выключить» не нажмёшь.

Слухи не умерли. Они просто… эволюционировали.

Теперь говорили так:

— Да ничего у них не было, но как сидели — никто не знает.
— А ты бы тоже ничего не знала, если бы в парилке пар стоял.
— Ага, пар всё скрывает!

Особенно старалась баба Зина.

Она считала себя официальным архивариусом чужих ошибок.

— Я, — говорила она, — не осуждаю. Я фиксирую.

Марья первое время ходила с высоко поднятой головой.

— Пусть говорят, — отвечала она соседкам. — Я ничего плохого не сделала.

Но внутри ей было тяжело.

Она стала реже смеяться, чаще задерживаться дома, меньше ходить по гостям.

Степан это заметил.

Однажды вечером, когда они сидели на кухне, он сказал:

— Марья.

— Что?

— Тебя это задело?

Она долго молчала.

Потом вздохнула:

— Не то слово… В деревне репутация — как стекло. Один раз треснет, и всю жизнь звенит.

Степан почесал затылок.

— Может… зря я тогда пятницу забрал.

— Да нет, — тихо сказала она. — Ты правильно сделал.

В это же время Иван сидел у себя во дворе, точил топор и думал примерно о том же самом.

«Вот ведь… хотел как лучше… а вышло — как всегда».

Через месяц случилось новое событие.

В бане прорвало трубу.

Не сильно, но так, что вода пошла под фундамент.

Братья стояли, смотрели на лужу и молчали.

— Ну что, — сказал Степан. — Опять вместе чинить будем?

— А куда деваться, — ответил Иван.

Весь день провели рядом: копали, меняли доски, таскали вёдра.

Молчали.

Потом Степан вдруг сказал:

— Вань…

— А?

— Ты… не держишь зла?

Иван удивился.

— За что?

— Ну… за всё это.

Иван вытер руки о штаны.

— Степан, мы братья. А баня — это просто баня.

Степан улыбнулся.

— Умный ты… всегда был.

Вечером они сидели на лавке у бани, пили чай из термоса.

Мимо прошла Марья.

Остановилась.

Посмотрела.

— Ну что, починили?

— Починили, — ответил Иван.

Она кивнула.

Помолчала.

Потом вдруг сказала:

— Ваня… прости меня, если что.

Он смутился.

— Да за что…

— За неловкость… за разговоры… за всё это.

— Да ладно тебе…

Они постояли ещё секунду.

Потом Марья ушла.

Степан посмотрел ей вслед и сказал:

— Хорошая она у меня… просто жизнь шумная.

— Ага, — кивнул Иван.

С тех пор всё потихоньку улеглось.

Слухи нашли новую жертву — тракториста Пашку и продавщицу из магазина.

Баня снова стала просто баней.

График висел на двери.

Пятница — Степан.
Среда — Иван.

Иногда они даже смеялись:

— Главное правило нашей бани, — говорил Степан, — мыться чисто, а жить — честно.

Иван добавлял:

— И двери закрывать.

Так и жили.

Два брата.
Одна баня.
И одна история, о которой ещё долго вспоминали, качая головой:

— Эх… бывает же такое… из-за простого пара столько дыма.

Прошло лето.

Потом осень, с её запахом яблок и дымом от костров. Потом зима — скрипучая, снежная, с длинными вечерами и короткими разговорами у калитки.

История с баней стала почти легендой, но, как это бывает в деревне, легенды не умирают — они просто пересказываются тише и с новыми подробностями.

Кто-то утверждал, что Марья тогда плакала.
Кто-то — что Иван неделю не ел.
Кто-то добавлял, что Степан грозился продать баню и построить курятник.

Ничего этого, конечно, не было.

Но слушать было интересно.

А весной в деревню приехал новый участковый — молодой, серьёзный, с блокнотом и привычкой всё уточнять.

Однажды он зашёл к братьям:

— Граждане, поступали жалобы, что у вас баня используется… э-э… не по назначению.

Иван чуть не уронил кружку.

— Это как это?

Участковый кашлянул:

— Ну… совместно… без регистрации… в неположенные дни…

Степан вздохнул.

— Сынок, ты сколько тут служишь?

— Месяц.

— Вот и служи спокойно. Баня у нас одна, а фантазия у людей — коллективная.

Участковый записал что-то в блокнот и ушёл.

А братья долго смеялись.

— Вот дожили, — говорил Степан. — Скоро у бани паспорт спросят.

Летом снова потекла крыша.

И снова чинили вместе.

И снова сидели вечером на лавке.

И снова Марья выносила им чай и пирожки.

Со временем неловкость исчезла окончательно.

Осталась только обычная, человеческая близость:

— Как здоровье?
— Давление шалит.
— Картошка взошла?
— Плохо.
— Ну ничего, переживём.

Однажды Степан сказал:

— А знаешь, Вань…

— Что?

— Если бы не та история, мы бы так и жили — каждый сам по себе. А теперь хоть иногда разговариваем по-настоящему.

Иван подумал.

— Может, баня и правда не только для мытья.

— А для чего ещё?

— Чтобы людей остужать… и согревать одновременно.

Степан усмехнулся:

— Ты философ, брат.

— Да нет. Просто старею.

Прошло ещё несколько лет.

Баня потемнела от времени, доски скрипели, но стояла крепко.

График всё ещё висел на двери, выцветший, с подновлёнными карандашом днями.

Иногда кто-нибудь из приезжих спрашивал:

— А правда, что у вас тут была история?

Степан отвечал:

— Правда.

Иван добавлял:

— Глупая.

Марья улыбалась:

— Зато научила всех уму-разуму.

А баба Зина говорила:

— Я же говорила — баня место опасное. Там человек без одежды, а правда — без защиты.

И в этом была своя деревенская мудрость.

Так и осталась эта баня:

не памятником скандалу,
не символом стыда,
а просто старым деревянным домиком, который однажды напомнил трём людям, что:

честность дороже слухов,
родство крепче неловкости,
а человеческая репутация хрупче любого стекла.