Виктория стояла посреди кухни, упершись ладонями

Квартира моя

Виктория стояла посреди кухни, упершись ладонями в край стола. Деревянная столешница, ещё недавно казавшаяся тёплой и уютной, сейчас холодила кожу, словно намеренно напоминая: это больше не её безопасное место.

— Ключи и вещи — на выход! — голос сорвался, но она тут же собралась. — Квартира моя, а вы — самозванцы. Никакой «семейной» оккупации больше не будет.

Игорь застыл у входа, держа в руке сумку. Он только что вернулся с работы — усталый, помятый, с этим своим выражением вечного компромисса на лице. Он не смотрел на неё, словно надеялся, что если не встретится взглядом, всё как-нибудь рассосётся.

— Ты серьёзно сейчас? — Виктория шагнула ближе, не давая ему привычно уйти от разговора. — Ты заранее знал, что она не собирается съезжать?

Игорь молча бросил сумку на табуретку, стянул куртку, повесил её слишком аккуратно — жест, который всегда выдавал его напряжение.

— Вика, давай без сцен, — сказал он наконец. — Я сам только вчера понял, что маме потребуется чуть больше времени.

— Чуть больше времени? — она рассмеялась, но смех получился сухим, почти болезненным. — Она уже ведёт себя так, будто живёт здесь годами! И ты мне опять врёшь.

— Никто тебе не врёт, — он сделал шаг вперёд, стараясь говорить мягче. — Просто ситуация сложная. Мама волнуется, ей одной тяжело…

— И ты решил, что будет легче, если она перекроет мне воздух в моей собственной квартире? — Виктория резко схватила полотенце со стола и швырнула его в раковину. — Тяжело? Да она здесь живёт лучше, чем у себя!

В гостиной послышалось негромкое покашливание — знакомое, нарочито «случайное». Виктория мгновенно напряглась. Свекровь снова подслушивала. Как всегда. Алла Петровна никогда не входила просто так — она появлялась в нужный момент, когда конфликт уже почти созрел, чтобы аккуратно взять его под контроль.

В проёме мелькнула тень.

— И не вздумай опять защищать её, — тихо, но жёстко сказала Виктория, не отрывая взгляда от Игоря. — Хватит.

Он вспыхнул:

— Она моя мать!

— А я кто? — Виктория приподняла брови. — Мебель? Соседка по коммуналке? Или просто временное приложение к вашей семье?

Тишина обрушилась резко, как плотная вата. Игорь отвернулся, открыл холодильник, достал бутылку воды, сделал несколько глотков. Он тянул время — Виктория знала этот его приём. Всегда, когда он не знал, чью сторону выбрать.

Она смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается то самое тяжёлое, давящее чувство, которое копилось месяцами. Оскорбление. Усталость. И тихий, липкий страх — страх того, что её жизнь уже давно перестала ей принадлежать.

— Всё, достаточно, — она заговорила медленно, будто каждое слово приходилось вытаскивать из груди. — Мы сейчас спокойно садимся и обсуждаем, сколько дней у неё осталось. Я больше так жить не буду.

Игорь резко поставил стакан на стол.

— Ничего мы обсуждать не будем. Мама поживёт столько, сколько нужно.

— Нет, Игорь, — сказала она тихо. — Так не будет.

В этот момент Алла Петровна вышла из гостиной. Поправила кофту, как будто её выдернули из сна, и встала между ними — ровно, уверенно, словно привыкла быть арбитром в чужих жизнях.

— Деточка, не повышай голос, — укоризненно произнесла она. — Это некрасиво. Мы тут все живём как семья. Любые вопросы можно решать спокойно.

Виктория посмотрела на неё пристально. Очень внимательно.

— Семья? — переспросила она. — Когда вы переставляете мои вещи? Вмешиваетесь в наши отношения? Комментируете каждый мой шаг?

Алла Петровна тяжело вздохнула — театрально, с надрывом.

— Я всего лишь стараюсь помочь. Дом у вас… — она окинула кухню оценивающим взглядом, — мягко говоря, требует руки опытной хозяйки. Тебе же легче должно быть.

— Легче? — Виктория усмехнулась. — Легче было, когда вас здесь не было.

— Вот сейчас ты перешла черту! — резко сказал Игорь.

— А когда она называет меня никчёмной хозяйкой по телефону — это нормально? — Виктория повернулась к нему. — Или когда включает телевизор так, что стены дрожат? Или когда лезет в мои шкафы?

— Я такого не говорила! — всплеснула руками свекровь.

— Говорили, — спокойно ответила Виктория. — И не один раз.

— Вика, иди остынь, — Игорь ткнул пальцем в сторону спальни.

Она глубоко выдохнула. Очень медленно.

— Нет. Не я должна остывать. А вы оба должны собрать вещи.

Игорь замер.

— Это мой дом, — продолжила она ровно. — И я не позволю превращать его в проходной двор.

— Ты не имеешь права!

— Имею. Квартира оформлена на меня. Куплена до брака. Юридически принадлежит мне. Это последний раз, когда я это объясняю.

Она вышла из кухни.

В спальне было прохладно и темно. Но даже здесь воздух казался тяжёлым — пропитанным чужими голосами, чужими решениями. Виктория села на край кровати, закрыла лицо ладонями. Слёзы подступили, но она не позволила им выйти. Плакать сейчас означало бы признать поражение.

За дверью раздавались приглушённые голоса. Игорь и его мать снова были единым фронтом. Как всегда.

«Хватит», — подумала Виктория.

Она подошла к окну и распахнула створку. Холодный ноябрьский воздух обжёг лицо. Он был честным. Настоящим. Не лез в душу и не притворялся заботой.

Через несколько минут она начала собирать документы. Паспорт. Договор на квартиру. Старые распечатки платежей. Руки дрожали, но движения были чёткими.

В дверь постучали.

— Вика, можно? — голос Игоря был непривычно сдержанным.

— Заходи.

Он вошёл, не закрывая дверь.

— Мы перегнули палку, — начал он. — Оба. Давай решать спокойно.

— После полугода лжи? — она посмотрела прямо на него. — Нет.

— Я не хотел, чтобы так вышло…

— Я знаю. Ты хотел, чтобы я привыкла.

Она встала.

— У вас неделя.

Он долго молчал.

— Ты правда готова разрушить брак?

— Я хочу сохранить себя.

Он вышел и сказал:

— Мама, собирай вещи. Мы уходим.

Алла Петровна ахнула.

Виктория осталась одна.

И впервые за долгое время в квартире стало тихо.

Тишина, накрывшая квартиру после ухода Игоря в коридор, была непривычной. Не звенящей — скорее настороженной, будто пространство само не верило, что скандал действительно закончился. Виктория стояла посреди спальни, слушая, как за стеной Алла Петровна суетливо открывает и закрывает шкафы, что-то бормочет себе под нос, вздыхает, охает — громко, демонстративно, с расчётом на то, что её услышат.

Игорь ходил туда-сюда. Его шаги были тяжёлыми, резкими. Он говорил по телефону — коротко, раздражённо. Видимо, искал съёмную квартиру, звонил знакомым, родственникам. Виктория не прислушивалась. Впервые за долгое время ей было всё равно, как он выкрутится.

Она села за стол, открыла ноутбук и машинально проверила почту. Несколько рабочих писем, одно напоминание из банка — обычная жизнь, которая почему-то продолжалась, несмотря на то, что внутри у неё будто рухнул целый этаж.

«Вот и всё», — подумала она без трагизма. Скорее с усталостью.

За последние полгода она часто ловила себя на мысли, что живёт в чьём-то чужом доме. Хотя именно она выбирала эти обои, этот диван, эту кухню. Именно она платила ипотеку, считала проценты, отказывалась от отпусков. Но стоило Алле Петровне переступить порог — и пространство мгновенно перестраивалось под неё. Как будто у квартиры появлялась новая хозяйка, а Виктория становилась гостьей, которой вечно что-то не так.

— Вика! — раздался из коридора голос свекрови. — Ты бы вышла, помогла! Я не понимаю, что брать, а что оставлять.

Виктория закрыла ноутбук.

— Берите всё своё, — спокойно ответила она. — Моё трогать не нужно.

Алла Петровна появилась в дверях спальни с выражением оскорблённого достоинства.

— Вот как ты заговорила… Я, между прочим, не на улицу иду. Игорю тоже непросто.

— Я понимаю, — ровно сказала Виктория. — Но это не моя ответственность.

Свекровь прищурилась, оценивающе глядя на неё.

— Ты сильно изменилась, знаешь? Раньше была мягче. Уступчивее.

— Раньше я терпела, — ответила Виктория. — Это разные вещи.

Алла Петровна фыркнула и ушла. Через несколько минут хлопнула дверца чемодана.

Вечером Игорь зашёл в спальню. Сел на край кровати, как делал это тысячи раз раньше, но сейчас между ними словно лежала невидимая стена.

— Мы нашли квартиру, — сказал он. — Временно. Недалеко.

— Хорошо.

Он помолчал.

— Я не думал, что всё зайдёт так далеко.

Виктория посмотрела на него внимательно. Без злости. Без упрёка.

— А я думала, — тихо сказала она. — Я чувствовала это каждый день.

Он опустил глаза.

— Ты правда готова вот так… всё?

— Я готова жить без ощущения, что меня стирают, — ответила она. — Если для этого нужно «всё» — значит, так.

Он кивнул. Медленно. Будто принимал решение, которое давно висело в воздухе.

Через два часа они ушли. Игорь нёс сумки, Алла Петровна — чемодан, не переставая вздыхать и что-то бормотать. Перед выходом она обернулась:

— Ты ещё пожалеешь, — сказала она с уверенностью человека, привыкшего быть правым.

— Возможно, — ответила Виктория. — Но это будет мой выбор.

Дверь закрылась.

Щёлкнул замок.

Виктория прислонилась к стене и медленно сползла вниз. Не от отчаяния — от опустошения. Потом встала, прошлась по квартире. Впервые за долгое время она выглядела пустой, но не враждебной. Просто свободной от чужого присутствия.

Она открыла окно. Вечерний город шумел, жил своей жизнью. Где-то смеялись люди, ехали машины, загорались окна.

Жизнь продолжалась.

Через неделю Игорь позвонил. Говорил осторожно, словно ступал по тонкому льду. Предлагал «поговорить», «попробовать ещё раз», «найти компромисс». Виктория слушала и понимала: он всё ещё