Деревенский бабник взял в жёны девственницу
Деревенский бабник взял в жёны девственницу. В первую брачную ночь невеста в одних трусах стучится к соседке…
В глухой русской деревне, где зимой волки воют под окнами, а летом комары жрут людей быстрее, чем трактор пашет, жил-был Иван Петрович по прозвищу Ваня-Бабник. Ему было тридцать пять, борода лопатой, глаза хитрые, как у лиса, и репутация такая, что бабы краснели при одном упоминании его имени. Говорили, что за последние пятнадцать лет он перелюбил всех незамужних (и некоторых замужних) в трёх окрестных деревнях. Иван не был красавцем в классическом смысле — рост средний, нос картошкой, но язык у него был подвешен так, что даже старухи слушали его байки с открытым ртом.
Он умел рассказать историю так, что любая девка через пять минут уже хихикала и краснела, а через десять — уже соглашалась «пройтись до речки». Иван не был злым, он просто любил женщин. Всех. По очереди. И никогда не обещал того, чего не собирался давать. «Я честный бабник», — говорил он с гордостью, наливая самогонку в стакан соседу.
Но годы шли. Тридцать пять — это уже не мальчишка. Мать умерла, отец спился, изба разваливалась, а в постели по ночам стало холодно и одиноко. Иван вдруг понял: пора заводить хозяйку. Не просто девку на ночь, а настоящую жену. Чтобы борщ варила, пол мыла, детей рожала и, главное, чтобы никто не смел сказать: «Ваня опять к Маше бегал».
Выбор пал на Машу — девятнадцатилетнюю дочь старой Аграфены с края деревни. Маша была тихая, скромная, глаза огромные, как у телёнка, коса до пояса, а щёки всегда румяные. В деревне её звали «чистая», потому что никто никогда не видел, чтобы она с кем-то за сараем стояла. Мать её воспитывала строго: «Девка должна до свадьбы — как стекло чистая». Маша и верила. И ждала принца на белом коне. А приехал Иван на стареньком «Москвиче» и с бутылкой самогона в багажнике.
Сватовство прошло быстро. Аграфена сначала упиралась: «Ты, Иван, известный кобель, мою дочь погубишь». Но Иван умел уговаривать. Принёс два мешка картошки, банку мёда, отрез на платье и пообещал: «Тёща, я завязал. Теперь только Маша и семья». Аграфена поверила. Или сделала вид. Свадьбу сыграли скромно, по-деревенски: столы во дворе, самогон рекой, гармошка до утра. Маша в белом платье выглядела как ангел, а Иван — как волк в овечьей шкуре.
И вот наступила первая брачная ночь.
Изба была старой, но чистой. Печь натоплена, перина взбита, лампочка под потолком тускло светит. Иван, уже слегка поддатый, разделся до трусов и майки, лёг на кровать и похлопал по матрасу:
— Ну, Машенька, иди ко мне, жена моя законная.
Маша стояла у порога в белой сорочке и трусиках, руки прижаты к груди, глаза огромные от страха.
— Ваня… я боюсь…
— Чего боишься? — усмехнулся он. — Я же не зверь какой. Ложись, я тебя нежно…
Маша сделала шаг, потом ещё один. Иван потянулся к ней, обнял за талию, поцеловал в шею. Она задрожала.
— Ванечка… больно будет?
— Сначала чуть-чуть, потом хорошо, — прошептал он, как настоящий знаток.
И тут началось то, чего Иван никак не ожидал.
Маша вдруг ойкнула, дёрнулась, оттолкнула его и вскочила с кровати. Иван опешил:
— Ты чего?
— У меня… сзади… всё болит! — прошептала она, держась за ягодицы. — Как будто порвали что-то…
Иван сначала подумал, что это обычная девичья пугливость. Успокаивал, гладил, говорил ласковые слова. Но Маша только плакала и повторяла:
— Болит… очень болит… я не могу…
В конце концов она не выдержала. Схватила старый халат, накинула его поверх трусиков и выбежала из избы босиком по снегу. Иван даже не успел штаны надеть.
Маша добежала до соседней избы — до тёти Клавы, пожилой вдовы, которая всю жизнь лечила людей травами и знала все деревенские секреты. Постучала в окно дрожащей рукой.
Тётя Клава открыла, увидела полуголую невесту на морозе и ахнула:
— Матерь Божья, Маша, ты чего?!
— Тёть Клав… у меня сзади у входа всё болит… — всхлипнула Маша. — Иван… он… я не знаю… может, неправильно что-то сделал…
Тётя Клава завела её в избу, усадила на лавку, накинула тулуп. Достала лампу, посмотрела. Потом вздохнула тяжело, как будто всю жизнь ждала этого разговора.
— Доченька… это не вход у тебя болит. Это выход.
Маша ничего не поняла.
— Какой выход?
— Ну… задний проход, — тихо сказала тётя Клава. — Иван-то, видать, не туда зашёл.
Маша замерла. Глаза стали размером с блюдца.
— То есть… он… в попу?..
— Ага, — кивнула соседка. — Бывает такое у мужиков, которые много опыта имеют. Они думают: «Девка всё равно не знает, куда и как». А девка и правда не знает. Вот и получается… конфуз.
Маша заплакала в голос. Тётя Клава гладила её по голове, успокаивала:
— Не реви, всё поправимо. Главное — скажи ему прямо. А если опять полезет не туда — веником по спине. И не стесняйся кричать. В деревне все знают, что к чему.
Маша просидела у соседки до утра. Тётя Клава напоила её чаем с малиной, намазала мазью из трав, дала старые валенки и проводила домой.
Иван не спал. Сидел на крыльце в тулупе, курил папиросу за папиросой. Когда увидел Машу, бросился к ней:
— Машенька, где ты была? Я чуть с ума не сошёл!
Маша посмотрела на него твёрдо, впервые в жизни без стеснения:
— Иван Петрович. Если ты ещё раз полезешь не в ту дырку — я тебе этим же самым веником по голове дам. Понял?
Иван замер. Потом вдруг расхохотался — громко, искренне, как не смеялся уже много лет.
— Всё, Машка. Понял. Больше никогда. Клянусь.
И действительно — больше никогда.
Прошло время. У них родилось трое детей. Иван стал примерным семьянином: печку топил, дрова пилил, самогонку теперь только по большим праздникам. А Маша… Маша выросла. Из тихой девчонки превратилась в настоящую хозяйку. И когда соседки жаловались на своих мужей, она только улыбалась:
— Главное — в первую ночь границы обозначить. А дальше всё само пойдёт.
В деревне эту историю рассказывают до сих пор. Только имена меняют, чтобы никто не обижался. Но все знают: если невеста в первую ночь в одних трусах к соседке прибежала — значит, бабник попался на свою же удочку.
Иван и Маша живут до сих пор. Он её по-прежнему любит. Она его — тоже. Только теперь он точно знает, куда заходить. А она точно знает, как веником махать, если вдруг забудет.
Деревенский бабник взял в жёны девственницу. В первую брачную ночь невеста в одних трусах стучится к соседке…
В глухой русской деревне, где зимой волки воют под окнами, а летом комары жрут людей быстрее, чем трактор пашет, жил-был Иван Петрович по прозвищу Ваня-Бабник. Ему было тридцать пять, борода лопатой, глаза хитрые, как у лиса, и репутация такая, что бабы краснели при одном упоминании его имени. Говорили, что за последние пятнадцать лет он перелюбил всех незамужних (и некоторых замужних) в трёх окрестных деревнях. Иван не был красавцем в классическом смысле — рост средний, нос картошкой, но язык у него был подвешен так, что даже старухи слушали его байки с открытым ртом.
Он умел рассказать историю так, что любая девка через пять минут уже хихикала и краснела, а через десять — уже соглашалась «пройтись до речки». Иван не был злым, он просто любил женщин. Всех. По очереди. И никогда не обещал того, чего не собирался давать. «Я честный бабник», — говорил он с гордостью, наливая самогонку в стакан соседу.
Но годы шли. Тридцать пять — это уже не мальчишка. Мать умерла, отец спился, изба разваливалась, а в постели по ночам стало холодно и одиноко. Иван вдруг понял: пора заводить хозяйку. Не просто девку на ночь, а настоящую жену. Чтобы борщ варила, пол мыла, детей рожала и, главное, чтобы никто не смел сказать: «Ваня опять к Маше бегал».
Выбор пал на Машу — девятнадцатилетнюю дочь старой Аграфены с края деревни. Маша была тихая, скромная, глаза огромные, как у телёнка, коса до пояса, а щёки всегда румяные. В деревне её звали «чистая», потому что никто никогда не видел, чтобы она с кем-то за сараем стояла. Мать её воспитывала строго: «Девка должна до свадьбы — как стекло чистая». Маша и верила. И ждала принца на белом коне. А приехал Иван на стареньком «Москвиче» и с бутылкой самогона в багажнике.
Сватовство прошло быстро. Аграфена сначала упиралась: «Ты, Иван, известный кобель, мою дочь погубишь». Но Иван умел уговаривать. Принёс два мешка картошки, банку мёда, отрез на платье и пообещал: «Тёща, я завязал. Теперь только Маша и семья». Аграфена поверила. Или сделала вид. Свадьбу сыграли скромно, по-деревенски: столы во дворе, самогон рекой, гармошка до утра. Маша в белом платье выглядела как ангел, а Иван — как волк в овечьей шкуре.
И вот наступила первая брачная ночь.
Изба была старой, но чистой. Печь натоплена, перина взбита, лампочка под потолком тускло светит. Иван, уже слегка поддатый, разделся до трусов и майки, лёг на кровать и похлопал по матрасу:
— Ну, Машенька, иди ко мне, жена моя законная.
Маша стояла у порога в белой сорочке и трусиках, руки прижаты к груди, глаза огромные от страха.
— Ваня… я боюсь…
— Чего боишься? — усмехнулся он. — Я же не зверь какой. Ложись, я тебя нежно…
Маша сделала шаг, потом ещё один. Иван потянулся к ней, обнял за талию, поцеловал в шею. Она задрожала.
— Ванечка… больно будет?
— Сначала чуть-чуть, потом хорошо, — прошептал он, как настоящий знаток.
И тут началось то, чего Иван никак не ожидал.
Маша вдруг ойкнула, дёрнулась, оттолкнула его и вскочила с кровати. Иван опешил:
— Ты чего?
— У меня… сзади… всё болит! — прошептала она, держась за ягодицы. — Как будто порвали что-то…
Иван сначала подумал, что это обычная девичья пугливость. Успокаивал, гладил, говорил ласковые слова. Но Маша только плакала и повторяла:
— Болит… очень болит… я не могу…
В конце концов она не выдержала. Схватила старый халат, накинула его поверх трусиков и выбежала из избы босиком по снегу. Иван даже не успел штаны надеть.
Маша добежала до соседней избы — до тёти Клавы, пожилой вдовы, которая всю жизнь лечила людей травами и знала все деревенские секреты. Постучала в окно дрожащей рукой.
Тётя Клава открыла, увидела полуголую невесту на морозе и ахнула:
— Матерь Божья, Маша, ты чего?!
— Тёть Клав… у меня сзади у входа всё болит… — всхлипнула Маша. — Иван… он… я не знаю… может, неправильно что-то сделал…
Тётя Клава завела её в избу, усадила на лавку, накинула тулуп. Достала лампу, посмотрела. Потом вздохнула тяжело, как будто всю жизнь ждала этого разговора.
— Доченька… это не вход у тебя болит. Это выход.
Маша ничего не поняла.
— Какой выход?
— Ну… задний проход, — тихо сказала тётя Клава. — Иван-то, видать, не туда зашёл.
Маша замерла. Глаза стали размером с блюдца.
— То есть… он… в попу?..
— Ага, — кивнула соседка. — Бывает такое у мужиков, которые много опыта имеют. Они думают: «Девка всё равно не знает, куда и как». А девка и правда не знает. Вот и получается… конфуз.
Маша заплакала в голос. Тётя Клава гладила её по голове, успокаивала:
— Не реви, всё поправимо. Главное — скажи ему прямо. А если опять полезет не туда — веником по спине. И не стесняйся кричать. В деревне все знают, что к чему.
Маша просидела у соседки до утра. Тётя Клава напоила её чаем с малиной, намазала мазью из трав, дала старые валенки и проводила домой.
Иван не спал. Сидел на крыльце в тулупе, курил папиросу за папиросой. Когда увидел Машу, бросился к ней:
— Машенька, где ты была? Я чуть с ума не сошёл!
Маша посмотрела на него твёрдо, впервые в жизни без стеснения:
— Иван Петрович. Если ты ещё раз полезешь не в ту дырку — я тебе этим же самым веником по голове дам. Понял?
Иван замер. Потом вдруг расхохотался — громко, искренне, как не смеялся уже много лет.
— Всё, Машка. Понял. Больше никогда. Клянусь.
И действительно — больше никогда.
Прошло время. У них родилось трое детей: два сына и дочка. Иван стал примерным семьянином: печку топил, дрова пилил, самогонку теперь только по большим праздникам. Работал в колхозе трактористом, вечерами мастерил табуретки и чинил соседям крыши. Маша выросла из тихой девчонки в настоящую хозяйку: борщ у неё получался такой, что даже тётя Клава приходила пробовать, а пироги с капустой разлетались быстрее, чем снег таял весной.
Но деревня — место маленькое. История про первую брачную ночь разошлась по всем дворам. Сначала шепотом, потом в открытую. Когда кто-то из молодых парней начинал хвастаться своими похождениями, старики только посмеивались:
— Ты, милок, смотри, чтоб не как Ваня-Бабник в первую ночь. Девка в трусах к соседке прибежала — это ж позор на всю округу.
Иван на эти подколки уже не обижался. Только ухмылялся и отвечал:
— Зато теперь я точно знаю, куда и как. А вы всё по старинке…
Маша же, слыша такие разговоры, только краснела и переводила тему. Но в глубине души она была благодарна той ночи. Именно тогда она поняла: в браке главное — не молчать. Если что-то не так — говори прямо. Даже если придётся бежать к соседке в одних трусах по снегу.
Годы шли. Дети выросли, разъехались по городам. Иван и Маша остались вдвоём в той же избе. Печь всё так же топилась, самовар кипел, а по вечерам они сидели на лавке, держась за руки. Иван иногда шутил:
— Маш, а помнишь, как ты в первую ночь…
Маша перебивала:
— Помню. И веник до сих пор в сенях висит. Не забывай.
Иван смеялся. Маша улыбалась. И в этом их тихом счастье было больше любви, чем во всех его прежних похождениях вместе взятых.
Деревенская мудрость гласит: хороший брак начинается не с первой ночи, а с первой честной беседы. Даже если она происходит в одних трусах у соседки в три часа ночи.
А веник в сенях так и висит. На всякий случай.