Вы больше не получите от нас ни рубля без документов!
«Вы больше не получите от нас ни рубля без документов! И прекратите приезжать без предупреждения!»
Когда Надежда повернула ключ в замке и толкнула дверь своей квартиры, она ожидала увидеть привычную картину: тишину, полумрак, аккуратно сложенные книги на журнальном столике и кружку, оставленную утром Пашей в раковине. Вместо этого из глубины квартиры донёсся резкий визг перфоратора, а воздух был пропитан пылью и запахом свежего бетона.
Надя замерла на пороге. На секунду ей показалось, что она перепутала этаж или ошиблась дверью. Но знакомая вешалка, зеркало с трещинкой в углу и её собственные туфли у стены не оставляли сомнений — это была её квартира.
В гостиной находились трое мужчин. Один стоял у стены с перфоратором, второй что-то измерял рулеткой, третий листал какие-то бумаги. На полу лежала снятая дверь от шкафа, а диван был сдвинут к окну.
— Извините… — Надежда сделала шаг вперёд, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле. — А вы кто такие?
Перфоратор замолчал. Самый возрастной из мужчин, с сединой на висках, поставил инструмент и повернулся к ней.
— Мы строительная бригада, — спокойно ответил он. — От Сергея Петровича. Нас Валентина Ивановна пригласила. Сказала, что всё согласовано, хозяйка в курсе.
Слова «Валентина Ивановна» прозвучали как щелчок по нерву.
Надежда закрыла глаза. Сосчитала до десяти. Потом ещё раз. Не помогло.
Валентина Ивановна — её свекровь — за два года брака с Пашей превратилась из «активной и заботливой мамы» в главного источника стресса, давления и постоянного ощущения, что Надя живёт не своей жизнью, а по чужому сценарию.
— Какой ремонт? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Перепланировка, — с готовностью пояснил мужчина. — Будем убирать перегородку, делить гостиную. Из двушки сделаем трёшку. Валентина Ивановна сказала, детям нужно будет больше пространства.
Надя почувствовала, как внутри поднимается волна — горячая, тяжёлая, сдавливающая грудь.
Детей у них не было. Они с Пашей только начали жить спокойно, без постоянных ссор и финансовых дыр. Детей они не планировали минимум пару лет. Но свекровь никогда не считала нужным спрашивать. Она знала лучше. Всегда.
— Работы прекращаем, — твёрдо сказала Надежда. — Немедленно.
— Подождите… — растерялся бригадир. — У нас договор, аванс оплачен. Нам сказали…
— Меня не интересует, кто и что вам сказал, — перебила Надя. — Это моя квартира. Я собственник. И я запрещаю любые работы.
Мужчины переглянулись. В этот момент из коридора раздался звонок телефона. Надя уже знала, кто звонит.
На экране высветилось: «Валентина Ивановна».
— Да, — ответила она, стараясь говорить ровно.
— Надюша, милая, что ты творишь? — голос свекрови был приторно-ласковым, как всегда перед бурей. — Мне рабочие звонят, говорят, ты их выгоняешь! Я же хотела сделать вам приятный сюрприз!
— Сюрприз? — Надя сжала челюсти. — Вы без моего ведома привели людей в мою квартиру. Они собирались ломать стены.
— Ну что ты так нервничаешь, — протянула Валентина Ивановна. — Я же для вас стараюсь. Планировка у вас неудобная, всё тесно. А дети появятся — куда их? Я подумала о будущем.
— Вы не имели права, — резко сказала Надя. — Это моя квартира.
— Деньги мои, — холодно ответила свекровь. — Я всё оплачиваю. Что тебя не устраивает?
И вот тут внутри что-то сломалось.
— Потому что это МОЯ квартира! — голос Надежды сорвался. — Вы не имеете права принимать решения за меня!
— Какие мы стали принципиальные, — усмехнулась Валентина Ивановна. — А кто помогал с первым взносом? Кто мебель покупал? Я. Так что не забывайся, невестка. Это и мой дом тоже.
Эта фраза Надя слышала десятки раз. Она всегда звучала как клеймо.
— Мы вернули вам эти деньги, — отчеканила она. — Полгода назад. Полностью. С процентами. Квартира оформлена на меня. Кредит выплачиваю я. У вас нет никаких прав здесь распоряжаться.
Молчание в трубке стало тяжёлым.
— Паша знает, как ты со мной разговариваешь? — наконец спросила свекровь.
— Узнает, — ответила Надя. — Сегодня же.
Она сбросила звонок.
— Мужики, — обратилась она к строителям. — Собирайтесь. Все вопросы — к Валентине Ивановне. В моей квартире работ не будет.
Они не спорили. Видимо, подобные сцены были им знакомы.
Когда дверь за ними закрылась, Надя медленно опустилась на диван. Руки дрожали. В голове шумело.
Через час пришёл Паша.
Он замер в дверях, оглядывая сдвинутую мебель и пыль.
— Что здесь произошло?
Надя молча протянула ему телефон, где всё ещё был открыт список звонков.
— Мама? — он нахмурился. — Она сказала, что вы договорились…
— Нет, — тихо сказала Надя. — Я больше так не могу.
Паша сел напротив. Он выглядел растерянным. Всегда, когда речь заходила о матери, он будто уменьшался.
— Она хотела как лучше…
— Для кого? — Надя посмотрела ему прямо в глаза. — Для себя. Она не уважает ни меня, ни тебя, ни наши границы.
— Это же мама…
— А я твоя жена, — жёстко сказала Надя. — И это мой дом.
Он молчал.
— Если ты сейчас не выберешь сторону, — продолжила она, — выбор сделаю я.
Вечером Паша поехал к матери. Вернулся поздно, уставший, но решительный.
— Я сказал ей, что она больше не имеет права вмешиваться, — сказал он. — Ни в ремонт, ни в деньги, ни в нашу жизнь.
— И?
— Она плакала. Кричала. Говорила, что я неблагодарный. Но… я устал.
Надя впервые за долгое время выдохнула.
Через неделю Валентина Ивановна приехала без предупреждения. Надя даже не открыла дверь.
— Без документов и договорённостей вы больше не получите от нас ни рубля, — сказала она через дверь. — И прекратите приезжать без предупреждения.
Наступила тишина.
Впервые за два года — настоящая.
Тишина, наступившая после того, как Валентина Ивановна ушла, была непривычной. Она не звонила день, второй, третий. Надежда ловила себя на том, что вздрагивает от каждого телефонного сигнала, но экран упрямо показывал либо рабочие чаты, либо подруг. Свекровь словно исчезла.
— Это затишье перед бурей, — сказала Надя Паше за ужином.
Он пожал плечами, но в его глазах мелькнуло то же напряжение.
— Я сказал ей всё предельно ясно. Может, наконец-то поняла.
Надежда не ответила. Она слишком хорошо знала Валентину Ивановну, чтобы поверить в её внезапное прозрение.
Через неделю пришло заказное письмо.
Надя открыла конверт на кухне, машинально, не ожидая ничего особенного. Но уже через несколько строк у неё перехватило дыхание.
Валентина Ивановна требовала… возврата денежных средств. Тех самых двухсот тысяч, которые, согласно её версии, так и не были возвращены полностью. Более того, в письме фигурировали какие-то проценты, «моральный ущерб» и угроза обращения в суд.
— Паша, — позвала Надя, стараясь не повышать голос. — Иди сюда.
Он прочитал письмо дважды. Потом ещё раз. Медленно опустился на стул.
— Она… с ума сошла?
— Нет, — тихо сказала Надя. — Она просто решила, что если не получилось войти через дверь, войдёт через суд.
В тот вечер они долго говорили. Впервые — по-настоящему на равных. Без попыток Паши сгладить углы, без Надиных недосказанностей.
— Я всю жизнь так жил, — признался он. — Она решала за меня: куда поступать, с кем дружить, как жить. А я… соглашался. Проще было не спорить.
— А сейчас? — спросила Надя.
— Сейчас я понимаю, что либо я взрослый мужчина, либо мамин сын. Совмещать не получится.
На следующий день они поехали к юристу. Документы были в порядке: расписка о возврате денег, банковские переводы, договор купли-продажи. Валентина Ивановна не могла выиграть это дело. Но она могла тянуть время, нервы, силы.
И она тянула.
Повестка пришла через месяц.
В зале суда Валентина Ивановна сидела прямо, с выражением оскорблённого достоинства на лице. Когда она увидела Надю, губы её сжались в тонкую линию.
— Я тебя вырастила, — сказала она Паше в коридоре. — А ты выбрал её.
— Я выбрал себя, мама, — спокойно ответил он.
Суд длился недолго. Факты были на стороне Нади. Иск отклонили полностью.
Но на этом история не закончилась.
Через пару недель Валентина Ивановна появилась снова. На этот раз — с чемоданом.
— Я поживу у вас, — заявила она, стоя на пороге. — Мне тяжело одной. Давление. Сердце.
Надя посмотрела на Пашу. Он — на мать. Молчание длилось всего несколько секунд, но для всех троих они растянулись вечностью.
— Нет, — сказал Паша.
— Что? — свекровь даже не сразу поняла.
— Ты не будешь у нас жить. Ни временно, ни постоянно. Если тебе плохо — мы найдём врача. Но наш дом — это наш дом.
Валентина Ивановна побледнела.
— Она тебя против меня настроила, — прошипела она, указывая на Надю. — Ты ещё пожалеешь.
— Нет, мама, — устало ответил Паша. — Я жалею только о том, что не сказал этого раньше.
Она ушла, громко хлопнув дверью.
Прошло полгода.
В квартире снова стало светло и спокойно. Надя наконец-то сделала ремонт — тот, который хотела сама. Без перепланировок, без чужих «лучше». Просто уютно. По-своему.
С Валентиной Ивановной они почти не общались. Иногда она звонила Паше — сухо, официально. Надю больше не упоминала.
— Тебе не жаль? — спросила однажды подруга.
Надя задумалась.
— Жаль, что всё дошло до такого. Но не жаль, что я выбрала себя.
Вечером они с Пашей сидели на кухне, пили чай.
— Знаешь, — сказал он, — я впервые чувствую, что живу своей жизнью.
Надя улыбнулась.
— Я тоже.
За окном медленно падал снег. И в этой тишине не было ни перфораторов, ни чужих решений, ни страха потерять свой дом.
Только покой. И границы, которые наконец-то стали нерушимыми.