Когда сердце уже не знает дороги назад
Она с детства видела чужие болезни и беды, а её за это травили всем селом. Но когда её подруга пришла к ней с мольбой о помощи, она сделала всего одну вещь — сладко улыбнулась и солгала
Тихий майский вечер опускался на село Потапово, окрашивая небо в нежные пастельные тона угасающего дня. Воздух, напоенный влажной свежестью только что прошедшего дождя, был густ и душист. Он вбирал в себя все ароматы пробудившейся земли: сладкий, почти пьянящий запах цветущей сирени, горьковатую свежесть молодой полыни, едва уловимый медный привкус далекой грозы. У открытого окна, навалившись на прохладный подоконник, сидела Валентина. Она закрыла глаза, позволяя этому пряному коктейлю окутывать ее, проникать в самое нутро, унося прочь тревоги дня. Она ждала. Не просто так, не от скуки. Вся ее сущность, каждая клеточка, была напряжена в немом ожидании. Она ждала и точно, с непоколебимой внутренней уверенностью знала, что именно сегодня, в этот самый вечер, что-то неизбежное должно случиться.
С самых ранних, едва памятных лет, девочка осознавала, что мир для нее устроен иначе, чем для других. Будущее не было для нее скрытой книгой; оно приоткрывалось перед ней внезапными, яркими вспышками-видениями, обрывками грядущих событий, которые проецировались в сознании, будто кадры старой кинопленки. Но был и другой, более тяжкий дар — она видела болезни. Они проявлялись перед ее внутренним взором в виде грязных, маслянистых пятен, расползающихся по телам людей, или же в образе отвратительных, нездешних существ, паразитов, впивающихся в плоть своими щупальцами и клыками, высасывающих жизненные силы. Каждый раз — по-разному, но всегда — с леденящей душу отчетливостью.
Первый раз это случилось, когда ей не было и пяти. В их дом зашла соседка, добрая, улыбчивая женщина, всегда приносившая с собой конфеты. И на ее шее, прямо там, где прощупывался пульс, девочка увидела мерзкого, покрытого склизкой чешуей зверька. Он сидел, прильнув к коже, и его крошечное тельство ритмично вздрагивало, с наслаждением поглощая что-то темное и теплое. Малышка в ужасе завизжала и бросилась на руки к своей бабушке, спрятав лицо в складках ее платья. Бабушка, Настасья Ивановна, не стала ругать ее, а лишь крепко прижала к себе, тихо шепча успокаивающие слова. А позже, когда девочка уснула, между взрослыми женщинами состоялся негромкий разговор.
— Дитятко наше пошло в нашу же породу, — сказала Настасья Ивановна дочери, и в ее глазах светилась не улыбка, а скорее тихая, горькая мудрость. — Видит, как и мы с тобой в свое время.
— Матушка, да разве ей сейчас не слишком рано для такого? — встревожилась мать, Мария. — Страшно становится. Надо же ее предупредить, научить, чтобы молчала, никому ни слова. Мало ли что… Люди не поймут. Засмеют, затрогают дитятко невинное.
— Успокойся, Машенька, — старческая рука мягко легла на ее плечо. — Она сильная. Она сама свою дорогу найдет и свою правду. Вот увидишь.
Шли годы. Валентина не могла молчать, когда перед ее внутренним взором проносились картины грядущих несчастий. Она пыталась предупредить, уберечь, отвести беду. Но в ответ слышала лишь смех, насмешки или раздражение. А когда ее мрачные предсказания сбывались, на нее обрушивался шквал злобы и упреков.
— Вот, погляди на нее! Опять накаркала, бестыжая! — злилась соседка Наталья, размахивая руками. — Корова моя с пастбища не вернулась, и кошелек в автобусе вытащили! Все, слово в слово, как она вещала! Язык у нее что твоя порча! Каркает и каркает, словно ворона черная. Точно, Валька-ворона!
С той самой поры и прилипло к ней это злое, обидное прозвище — Валька-ворона.
Была у Валентины одна-единственная, самая закадычная подруга — Марина. Марина — черноглазая, с густыми, волнистыми, как ночь, волосами, вечно смеющаяся, звонкая, как ручеек. Валентина же — русая, с глазами цвета летнего неба, тихая, задумчивая, с неизменной печатью серьезности на лице. Внешне — полные противоположности, но души их звучали в унисон. Они учились в одном классе, сидели за одной партой, делили все радости и печали, были неразлучны, как две половинки одного целого.
Неудивительно, что в старших классах сердца обеих девушек загорелись любовью к одному и тому же юноше. Виктор был на три года старше, он раньше них окончил школу и ушел служить в армию. Подруги, сидя на берегу реки, дали друг другу детскую клятву.
— Пусть он сам решит, — сказала Марина, глядя на убегающую воду. — Кого из нас выберет, та и будет его счастьем.
— Ладно, — тихо вздохнула Валентина, и в сердце ее шевельнулась холодная тень предчувствия.
Весной Виктор вернулся из армии преображенным — широкоплечим, статным, с новым, взрослым взглядом. Теперь взоры многих деревенских девушек не скрывали интереса к нему. Парень гулял по улицам каждый вечер с разной спутницей, а то и сразу с двумя, наслаждаясь своим успехом. Марина и Валентина молча, с грустью в глазах, провожали взглядом эти парочки.
Но ближе к осени ветер переменился. Виктор неожиданно обратил свое внимание на Марину. Девушка парила от счастья, ее смех стал еще звонче, а глаза сияли, как две черные звезды.
— Он меня любит! По-настоящему! — делилась она с подругой, захлебываясь от восторга. — Сделал предложение! Я не могу поверить в свое счастье! Вот уборочная страда закончится — и сразу сыграем свадьбу. Ты будешь моей свидетельницей, да?
Валентина лишь молча пожала плечами, не в силах вымолвить ни слова.
— Ну, как знаешь! — фыркнула Марина, обиженно поджимая губы. — Тогда позову Зину. А ты, Валь, лучше скажи, что ты видишь? Будем ли мы с ним счастливы? Сколько у нас будет ребятишек? Ну скажи же! Я ведь знаю, ты все видишь заранее.
Валентина отвела глаза, ее лицо исказила гримаса боли.
— Ты просто завидуешь! — вспыхнула Марина. — Завидуешь, что он выбрал меня, а не тебя! Потому и молчишь!
— Не будет с ним тебе счастья, Марин, — вдруг вырвалось у Валентины, будто сама правда, которую она пыталась удержать, прорвала плотину. — Он оставит тебя. Очень скоро.
— Врешь! Все врешь! — закричала Марина, и слезы брызнули из ее глаз. — Он любит меня! А ты… ты просто злая и завистливая карга!
Марина выскочила за порог так стремительно, словно кто-то гнал её по пятам. Дверь хлопнула, и тонкая полоска пыли, взметнувшаяся от порыва, медленно опустилась на пол, будто оседали обломки чего-то невидимого — доверия, дружбы, прежнего тепла. Валентина осталась стоять посреди комнаты, неподвижная, словно каменная. Она не плакала — слёзы застыли где-то глубоко внутри, не желая проливаться. Казалось, сама тишина вокруг стала плотной, гулкой, как в пустом храме, где своды возвращают тебе собственное дыхание эхом.
Она знала, что всё будет плохо. Знала — и всё равно не удержалась, нарушила собственное правило молчания. Но ложь сказала бы она или правду — разве это что-то меняло? Сама судьба уже стояла за Марининой спиной, положив холодную ладонь на плечо подруги, и Валентина видела эту ладонь так же ясно, как видела собственные руки.
Ей хотелось рвануться следом за Мариной, догнать, удержать, попросить прощения… но внутри всё цепенело, словно в глубине души разлился густой свинец. Она знала: сейчас любые слова будут только маслом в огонь. Марина — девчонка горячая, вспыльчивая; её боль мгновенна, но жарка. Нужно было дать ей время.
Однако время — вещь коварная. Оно редко лечит тех, кто не хочет быть исцелён.
Ночь прошла беспокойно. Валентина ворочалась на узкой кровати, слыша, как за окном медленно переливается, шурша крыльями, старая яблоня. Тень от ветки плясала по стене, похожая на худую, сутулую фигуру, и девушка не могла отделаться от мысли, что эта тень — предупреждение. Знак. Предвестие.
Сон не шёл. Вместо него в голове снова и снова возникала Марина: как она кричала, как гневно вскидывала подбородок, как расплывались в глазах потоки слёз… И за всем этим — та тяжёлая, густая, вязкая тьма, которой Валентина виделa Виктора.
Не болезнь. Не смерть. Но что-то похожее. Что-то хищное, чужое, холодное, будто на его сердце лежала чужая рука — тяжелая, ледяная.
Она впервые увидела это ещё летом, когда он только вернулся в село. Тогда её кольнуло — быстро, резко, как от иглы. Но она решила, что ошиблась. Что натянула страх на пустое место. А теперь понимала: не ошиблась. Она никогда не ошибалась.
Наутро всё село уже знало о Марининой истерике. Казалось бы, ночь — хорошее время для того, чтобы остыть, собраться, утешиться… Но люди в Потапове жили иначе: им достаточно услышать треск ветки — и к утру весь посёлок обсуждает, кто, с кем и почему.
У колодца, у магазина, на дороге к ферме — везде шептались.
— Накаркала, небось, — перешёптывались бабы, когда Валентина проходила мимо. — Точно! Она же всё время так. Скажет — и сбывается. Порча она ходячая.
— Марину довела, бедную девку! — вторила другая. — Свадьба на носу, а эта влезает…
Валентина шла, тихо опустив глаза, стараясь не обращать внимания на шёпот. Она давно уже привыкла к этому. Но сегодня слова резали глубже обычного.
К обеду к ней зашёл отец Марины — Пётр Петрович. Мужчина строгий, суровый, с густыми, заросшими бровями и руками, как у кузнеца. Он стоял на пороге, не снимая шапки.
— Валька, — произнёс он хрипло, — ты что это вчера девчонку мою довела? У неё глаза всю ночь красные были. Мать её еле уняла. Ты бы… ты бы поосторожнее. Люди болтают, а девчонке замуж скоро.
— Я… не хотела… — пробормотала Валентина.
— Не хотела — так молчи, — оборвал он резко. — От добра добра не ищут. Хочешь — думай, что хочешь, а Марине — не трогай сердце.
Он развернулся и ушёл, оставив её растерянно стоять в дверях.
И вот тогда впервые за долгое время у Валентины появилось чувство: она — действительно одна. Совсем одна, как и предсказывала бабушка в тот давний вечер.
Прошло два дня. Марина не приходила, не звала, не писала записок, не передавала через соседей ни словечка. И Валентина смирилась: так бывает. Иногда дружбы ломаются от одного неверного вздоха.
Но на третий день, вечером, когда солнце медленно опускалось за лесополосу, в дверь постучали.
Тихо. Нерешительно. Будто пальцы дрожали.
Валентина сразу узнала этот стук.
Она открыла дверь — и увидела Марину.
Подруга стояла на пороге некрасивая от переживаний: волосы растрёпаны, губы искусаны, под глазами тёмные круги. Но главнее всего — в её взгляде не было ни злости, ни обиды. Там была только отчаянная, тихая, почти смертельная мольба.
— Валь… — прошептала она, едва переступив порог. — Скажи… скажи мне, что ты тогда… что ты ошиблась. Скажи, что всё будет хорошо. Я… я не сплю. Мне страшно.
Марина всхлипнула, прижала ладони к лицу.
— Я люблю его… Понимаешь? До боли. Я жить без него не смогу. Ты ведь знаешь! Ты всегда знала! Скажи мне — ты соврала тогда? Скажи, и я поверю…
Валентина смотрела на неё долго. Очень долго. И в это мгновение весь мир будто перестал шуметь, дышать, существовать — всё оборвалось, сузилось до этих двух глаз, полных мольбы.
Она видела: Марина висит над пропастью. И если сейчас сказать правду — подруга сорвётся.
Но если солгать…
Внутри что-то хрустнуло. Медленно, болезненно. Как ломается ветка под снегом.
Валентина подошла к Марине, взяла её ладони в свои — тёплые, дрожащие, отчаянно цепляющиеся за спасение. И, словно надевая маску, медленно растянула губы в мягкой, тёплой, почти материнской улыбке.
— Всё будет хорошо, Мариш, — произнесла она тихо. — Ты будешь счастлива. Очень. Я… ошиблась.
Марина всхлипнула — и разрыдалась, уткнувшись ей в плечо.
А Валентина смотрела поверх её головы в темноту угла — туда, где стояла тень. Чужая. Ледяная. Неподвижная.
И знала: она только что солгала. Солгала намеренно. Горько, предательски.
Но спасла ли она Марину?
Или обрекла?
Марина ушла только поздним вечером. Долго сидела у Валентины, сжавшись в маленький комочек, будто снова стала той смешной девочкой, с которой они когда-то ловили головастиков в речке. Она слушала каждое слово, ловила каждый вдох — и верила. Верила так отчаянно, так безоговорочно, что у Валентины сердце сжималось от какой-то мутной, угнетающей боли.
Когда дверь за Мариной закрылась, дом погрузился в глухую, вязкую тишину. Она почти слышала, как по старым стенам ползут тени. В углу, где обычно стояла прялка, ей вновь показалось движение. В самой глубине, там, где свет лампы уже не касался пола.
Она знала, кто это.
Не человек. Не дух. Не то, что можно назвать или описать. Она видела его с недавних пор — как только Виктор вернулся. Оно ходило за ним, как собака, ждавшая команды, и нетерпеливо тянулось к его судьбе. К Марине. К тому, что должно было с ней случиться.
Но сейчас это нечто стояло здесь, у неё дома, чуть в стороне… будто наблюдая.
— Ты довольна? — прошептала Валентина в пустоту. — Этого ты хотела?
Ответа не последовало. Только лёгкое, едва ощутимое изменение воздуха, словно прохладный сквозняк проскользнул по её шее.
Она закрыла глаза.
«Я солгала ради неё… Я солгала, чтобы она не боялась… Чтобы жила… хоть немного».
Но где-то внутри — тихо, неизбежно, безжалостно — зрело то страшное предчувствие, от которого она пыталась защитить подругу.
Это было не остановить.
Свадьбу сыграли через две недели. Быстро, шумно, напоказ — как водится в Потапове. Марину нарядили в белое платье, которое мать шила всю ночь; фата была длинная, как облако, и мягко стелилась по полу. Казалось, сама природа решила подарить им праздник: солнце сияло ярко, ветерок лёгкий, майский, нежный.
Марина светилась счастьем. Она почти летала, цепляясь за руку жениха, смеясь так звонко, что даже сама Валентина невольно улыбалась.
Но только внешне.
Внутри, под слоем радости и шума, Валентина видела другое.
На груди Виктора — там, где у обычных людей билось сердце, — тлело тёмное пятно. Оно тихо пульсировало, как живое, и от него тянулись тонкие, едва заметные нити, как паутина. Нити тянулись к Марине.
Она не видела на девушке болезни — ни пятен, ни существ. Но видела, как тьма, сидящая на Викторе, словно примеряет к ней руки. Прицеливается. Ждёт подходящего момента.
— Валь, — подбежала Марина, схватив подругу за обе руки. — Ты почему такая тихая? Неужто всё ещё злишься? Ну скажи!
— Я не злюсь, — мягко улыбнулась Валентина. — Просто… устала.
— Тогда пойдём танцевать! — Марина закружилась, как всегда делала в детстве. — Ты же обещала! Ну же!
Валентина кивнула — и пошла.
Когда их закружило в танце, она поймала себя на том, что смотрит не на Марину, не на гостей, не на весёлые лица, а на Виктора. Именно там, возле него, стояло то самое тёмное существо. Оно будто ухмылялось. Чёрный силуэт, без лица, без формы, но с ощутимым холодом.
И в тот миг Валентина поняла: всё только начинается.
Первый тревожный звонок прозвучал спустя месяц после свадьбы.
Марина пришла к ней поздним вечером. Сначала стучала тихо, нерешительно, но потом, будто что-то сломалось внутри, забарабанила кулаками.
— Валь! Валь, открой! — голос её был сорванный, взволнованный.
Валентина распахнула дверь — и едва узнала подругу.
Марина стояла бледная, глаза припухшие, волосы спутанные. Но страшнее всего было то, как она дышала — быстро, судорожно, словно загнанная.
— Что случилось? — Валентина схватила её за плечи.
— Он… Виктор… он опять исчез! — Марина всхлипнула. — Сказал, к ребятам пойдёт на часок… а сам пропал на двое суток! Телефон выключен! Я тут с ума схожу! Валь… Валь, скажи… это нормально? Это… это пройдёт? Ты ведь говорила, что всё хорошо будет!
И тут в груди Валентины что-то содрогнулось.
«Ты говорила…»
Она вспомнила ту ложь.
Сладкую, спасительную… но всё же ложь.
И впервые за много лет ей стало страшно от собственных слов.
— Марин… — начала она осторожно. — Ты уверена, что хочешь знать?
Марина кивнула, сжимая руки в кулаки.
Валентина глубоко вздохнула.
— Видишь ли… Я… — и вдруг замолчала.
Потому что рядом, прямо у ног Марины, она увидела тень.
Ту самую.
Хищную. Тёмную. Теперь — уже касавшуюся Марининой лодыжки, словно кто-то невидимый заложил на неё узел.
Валентине стало холодно.
Очень холодно.
Она поняла: время лжи закончилось.
Но говорить правду — значило убить Марину.