Двенадцать миллионов и три сердцебиения

Продолжение

Дверь распахнулась так резко, что ручка ударилась о стену. На пороге стояла Маргарет Уитмор в сером кашемировом пальто, с которого капала дождевая вода. За её спиной маячили двое мужчин в тёмных костюмах — не охрана, скорее юристы, которых она всегда водила с собой, как породистых собак на поводке.

— Эвелин, — произнесла она, и её голос прозвучал так, будто она произносила приговор. — Нам нужно поговорить.

Рэйчел мгновенно оказалась между нами. Она была невысокой, но в ней было что-то от боксёра-легковеса: крепкие плечи, прямой взгляд, готовность драться.

— Это медицинский кабинет, — сказала она холодно. — У вас есть запись?

Маргарет даже не удостоила её взглядом.

— Эвелин. Я знаю, что ты беременна.

У меня внутри всё сжалось. Я ещё сама не успела осознать то, что увидела на экране. Три. Три сердцебиения. Три маленьких пульса, которые Рэйчел считала вслух, и каждый удар отзывался во мне, как удар колокола.

— Откуда вы знаете? — спросила я, хотя ответ был очевиден.

— Мой человек в клинике. — Маргарет прошла в кабинет, не обращая внимания на протесты Рэйчел, и остановилась у кушетки. Её взгляд скользнул по экрану УЗИ, и я увидела, как что-то в её лице изменилось. На долю секунды — растерянность. Потом она снова надела маску. — Три?

— Три, — подтвердила Рэйчел, скрестив руки. — И если вы сейчас скажете хоть одно слово о деньгах, я вызову охрану больницы и полицию.

Маргарет поджала губы.

— Я пришла не для того, чтобы угрожать.

— Тогда зачем? — Я села на кушетке, натягивая халат. Мой голос дрожал, но я заставила себя смотреть ей прямо в глаза. — Вы вышвырнули меня из семьи меньше суток назад. Вы дали мне двенадцать миллионов, чтобы я исчезла. Что изменилось?

Она молчала. За окном снова хлестал дождь, и капли стучали по стеклу, как чьи-то нетерпеливые пальцы.

— Джулиан не знает, — наконец сказала она. — О беременности.

— Какой именно? — вырвалось у меня. — О моей или о её?

Маргарет вздрогнула. Впервые за всё время, что я её знала, она выглядела старой. Усталой. Под слоем пудры проступали морщины, которых я раньше не замечала.

— Ванесса… — она запнулась. — Ванесса не беременна.

Я застыла.

— Что?

— Точнее, она была беременна. — Маргарет опустилась в кресло у стены, и это было так не похоже на неё, что я невольно посмотрела на Рэйчел. Та пожала плечами, но не сдвинулась с места. — Три месяца назад. Выкидыш. Она потеряла всех троих.

— Всех троих? — повторила я, и в моей голове что-то щёлкнуло. — У неё тоже было трое?

Маргарет кивнула.

— Тройня. Как у тебя. В нашей семье это… генетическая особенность. У Чарльза в роду были тройни. У его матери. У бабушки.

Я вспомнила, как Джулиан однажды, пьяный после корпоратива, рассказывал мне о своей семье. О том, как его бабушка родила трёх сыновей за один раз и как это стало семейной легендой. Тогда я смеялась и говорила, что это звучит как проклятие. Он целовал меня в шею и шептал, что хотел бы трёх детей. От меня.

— Почему вы мне это рассказываете? — спросила я.

— Потому что Ванесса снова беременна. — Маргарет подняла на меня глаза, и в них была не жалость, а что-то более холодное. Расчёт. — Или, точнее, она утверждает, что беременна. Но я больше не уверена, что это правда.

Рэйчел медленно опустилась на стул рядом со мной.

— Вы хотите сказать, что она могла соврать?

— Я хочу сказать, — Маргарет выпрямилась, — что вчера вечером, после того как ты подписала бумаги, Ванесса сказала Джулиану, что потеряла одного из детей. Что у неё началось кровотечение. Он вызвал врача, но она отказалась от осмотра. Сказала, что не хочет, чтобы её трогали. Что ей нужен только он.

Я вспомнила, как Ванесса всхлипывала за столом в зимнем саду. «У меня опять болит живот». Как Джулиан тут же повернулся к ней. Как он забыл обо мне.

— И вы думаете, что она играет? — спросила я.

— Я думаю, — Маргарет сжала подлокотники кресла, — что мой сын совершил ошибку. Но я также думаю, что если у тебя трое детей от Джулиана, то это меняет всё.

— Всё? — Я горько усмехнулась. — Вы дали мне двенадцать миллионов, чтобы я исчезла. Вы угрожали мне судом и общественным позором. А теперь, когда узнали, что я беременна тройней, хотите всё переиграть?

— Я хочу, чтобы мои внуки носили фамилию Уитмор.

— А я хочу, — сказала я, — чтобы вы ушли.

Рэйчел поднялась.

— Вам пора.

Маргарет не двинулась с места.

— Эвелин. Если ты уедешь, если скроешь от Джулиана детей, я сделаю всё, чтобы ты об этом пожалела. У меня есть адвокаты. У меня есть связи. У меня есть деньги.

— У меня тоже, — ответила я. — Двенадцать миллионов. Помните?

В её глазах вспыхнула ярость. Настоящая, неприкрытая. На секунду мне показалось, что она сейчас скажет что-то такое, что нельзя будет взять обратно. Но она сдержалась. Встала. Поправила пальто.

— Ты ещё пожалеешь, — произнесла она тихо.

— Уже жалею, — сказала я. — О том, что когда-то называла вас мамой.

Когда дверь за ней закрылась, я разрыдалась. Рэйчел обняла меня, и я плакала ей в плечо, пока не заболела голова. Плакала о Джулиане. О нашей квартире с видом на реку. О том, как мы вместе выбирали мебель для детской — тогда, наивные, мы думали, что у нас будет один ребёнок, максимум двое. О том, как он целовал мой живот и говорил, что будет носить нашего малыша на плечах.

— Что мне делать? — прошептала я.

Рэйчел отстранилась и посмотрела мне в глаза.

— Для начала — поесть. Потом — поспать. А потом мы найдём тебе адвоката. Хорошего. Лучшего в Нью-Йорке.

— У меня есть двенадцать миллионов.

— Вот и потрать их с умом.

—

Три дня я жила у Рэйчел в её маленькой квартире в Бруклине, спала на диване, ела суп из банки и смотрела в потолок. Телефон я так и не включила. Джулиан звонил ещё несколько раз с незнакомых номеров, но я сбрасывала. На четвёртый день он появился у дверей.

Рэйчел не пустила его.

— Убирайся, — сказала она через дверь. — Или я звоню в полицию.

— Я хочу поговорить с женой.

— У тебя нет жены. Ты сам подписал бумаги.

За дверью стало тихо. Потом я услышала, как он сполз по стене и сел на пол в коридоре. Его голос звучал глухо.

— Эвелин. Пожалуйста. Я знаю, что ты там.

Я подошла к двери и приложила ладонь к холодному дереву.

— Уходи, Джулиан.

— Я не могу. — Он помолчал. — Ванесса… она не беременна. То есть беременна, но не от меня.

Я застыла.

— Что?

— Я узнал вчера. Она призналась. Сказала, что это был какой-то мужчина из её прошлого, что она запаниковала, что не знала, что делать. Что она любит меня и думала, что если скажет правду, я её брошу.

— И ты её бросил?

Он не ответил сразу.

— Она в больнице. У неё действительно кровотечение. Врачи говорят, что она может потерять ребёнка.

— И ты сидишь здесь, у моей двери, вместо того чтобы быть с ней?

— Я не знаю, что делаю, — признался он. — Я запутался. Я думал, что люблю её. Я думал, что должен быть с ней, потому что она носит моих детей. А теперь… теперь я не знаю ничего.

Я закрыла глаза. Внутри меня боролись два чувства: жалость к нему — растерянному, сломленному, сидящему на полу в коридоре — и злость. Злость за то, что он позволил своей матери вышвырнуть меня. За то, что держал Ванессу за талию, пока я подписывала бумаги. За то, что даже сейчас, когда он узнал правду, он говорил о ней, а не обо мне.

— Джулиан, — сказала я. — Я беременна.

Тишина за дверью стала такой плотной, что я слышала, как он дышит.

— Что?

— Тройня. Как у Ванессы. Как у твоей бабушки. — Я сглотнула. — Три сердцебиения. Я видела их на экране.

Он издал какой-то звук — не то всхлип, не то стон.

— Эвелин…

— Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить тебя. Но если ты хочешь быть частью их жизни, ты должен доказать это. Не словами. Действиями.

— Я сделаю всё. Всё, что скажешь.

— Для начала — уйди. Мне нужно время.

Он помолчал.

— Хорошо. — Я услышала, как он поднимается. — Но я вернусь. Завтра. И послезавтра. И каждый день, пока ты не впустишь меня.

Шаги удалились. Я стояла у двери, прижав ладонь к животу, и чувствовала, как внутри меня бьются три маленьких сердца. Три жизни, которые ещё не знали, что их отец — человек, которого я пока не могла простить.

—

На следующей неделе я встретилась с адвокатом. Её звали Миранда Кросс, и она была известна тем, что выигрывала дела против самых богатых семей Нью-Йорка. Её офис находился на сороковом этаже стеклянной башни в Мидтауне, и из окон открывался вид на весь город.

— Двенадцать миллионов — это неплохая стартовая сумма, — сказала она, просмотрев бумаги. — Но если вы хотите оспорить соглашение, нам нужно доказать, что оно было подписано под давлением.

— Оно и было под давлением.

— Да, но это нужно доказать в суде. У вас есть свидетели?

Я покачала головой.

— Только я и они. И Джулиан, но он… он был на другой стороне.

— А если он выступит на вашей стороне?

Я задумалась. За последнюю неделю Джулиан приходил каждый день. Стоял под дверью, говорил со мной через дверь, оставлял пакеты с едой и записки. В одной из записок он написал: «Я знаю, что не заслуживаю прощения. Но я хочу попробовать. Ради детей. Ради тебя. Ради нас». Я не отвечала, но записки сохранила. Все до одной.

— Я не знаю, — сказала я. — Он запутался.

— Что ж, — Миранда откинулась в кресле. — Тогда у нас два пути. Первый — мы оставляем деньги и живём тихо. Вы растите детей, получаете образование, строите жизнь. Уитморы не смогут вас тронуть, потому что вы будете соблюдать соглашение. Второй — мы идём в суд, оспариваем соглашение и добиваемся признания отцовства и алиментов. Это будет громко. Очень громко.

— А третий путь?

Она улыбнулась.

— Третий путь — это когда ваш муж сам решает проблему. Если он готов публично признать детей и разорвать с вами соглашение, мы можем обойтись без суда.

Я вернулась к Рэйчел и весь вечер думала. Джулиан пришёл, как обычно, и сел под дверью.

— Эвелин, — сказал он через дверь. — Я уволился из компании отца.

Я замерла.

— Что?

— Я не могу работать на человека, который вышвырнул мою жену из дома. Я нашёл работу в другой фирме. Меньше денег, но это неважно.

— А твоя мать?

— Она в ярости. Но это её проблема. — Он помолчал. — Я подал документы на развод с Ванессой.

— Вы что, поженились?

— Нет. Но я подал заявление об установлении отцовства в отношении её ребёнка. Если ребёнок не мой, я не буду платить алименты. Если мой… — он замолчал. — Если мой, я буду платить. Но я не буду с ней.

Я открыла дверь.

Он сидел на полу, прислонившись к стене, в помятой рубашке, с щетиной на лице. Увидев меня, он медленно поднялся.

— Эвелин.

— Заходи, — сказала я. — Но только потому, что мне нужно с тобой поговорить.

Он вошёл. Рэйчел вышла на кухню, оставив нас вдвоём. Мы сели на диван, на расстоянии вытянутой руки друг от друга.

— Я не прощаю тебя, — сказала я. — Пока не прощаю. Но я хочу, чтобы ты знал: если ты хочешь быть отцом этих детей, ты должен выбрать. Не между мной и Ванессой. Между мной и своей семьёй. Потому что твоя мать никогда не примет меня. И никогда не примет наших детей, если это будет неудобно для её репутации.

Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то новое. Не раскаяние. Решимость.

— Я уже выбрал, — сказал он. — Я выбрал тебя. Ещё тогда, когда увидел тебя впервые. Я просто… забыл об этом. Позволил им убедить себя, что я должен быть кем-то другим.

— Слова, — сказала я. — Пока это только слова.

— Я знаю. — Он взял мою руку, и я не отняла её. — Дай мне время. Я докажу.

Я посмотрела на него. На человека, которого любила три года. На человека, который предал меня, а потом нашёл в себе силы признать это. На отца моих детей.

— У тебя есть время, — сказала я. — Пока они не родятся. Девять месяцев. Если за это время ты докажешь, что изменился, я дам тебе шанс. Но если ты снова меня подведёшь…

— Не подведу.

— Не обещай. Просто делай.

Он кивнул. Потом осторожно, будто спрашивая разрешения, положил ладонь на мой живот. Я вздрогнула, но не отстранилась.

— Три, — прошептал он. — Я всё ещё не могу поверить.

— Я тоже.

Мы сидели так, пока за окном не стемнело. Дождь закончился, и над Бруклином показались первые звёзды. Я не знала, что будет дальше. Не знала, смогу ли когда-нибудь доверять ему так, как раньше. Но впервые за долгое время я чувствовала не пустоту, а что-то похожее на надежду.

—

Через месяц Джулиан снял для нас дом в Куинсе. Не особняк, как у его родителей, но большой, с садом и детской на втором этаже. Он сам покрасил стены в детской — в мягкий зелёный цвет, потому что мы не знали, кто родится: мальчики, девочки или и те и другие. Я сидела в кресле-качалке и смотрела, как он возится с валиком, и внутри меня что-то постепенно оттаивало.

Маргарет не сдавалась. Она присылала письма, звонила, пыталась встретиться. Однажды она появилась у нашего дома с букетом белых роз и коробкой детских вещей. Джулиан вышел к ней на крыльцо и закрыл за собой дверь.

Я слышала их разговор через окно.

— Мама, ты не можешь просто вернуться в нашу жизнь, как будто ничего не случилось.

— Я хочу увидеть внуков.

— Ты хотела, чтобы их не было. Ты дала Эвелин деньги, чтобы она исчезла.

— Я ошибалась.

— Да. Ошибалась. И теперь ты должна жить с этим.

— Джулиан…

— Я люблю тебя, мама. Но я не позволю тебе разрушить мою семью второй раз.

Она ушла. Джулиан вернулся в дом, и я увидела, что у него дрожат руки. Я подошла и обняла его.

— Ты справился, — сказала я.

— Я не знаю, — ответил он. — Но я стараюсь.

—

Роды начались на тридцать второй неделе. Я проснулась ночью от боли, такой сильной, что не могла дышать. Джулиан вызвал скорую, и меня увезли в больницу. Он держал меня за руку всю дорогу и шептал, что всё будет хорошо.

Операция длилась два часа. Я помню только яркий свет, голоса врачей и руку Джулиана, которая сжимала мою.

Потом я услышала крик. Один. Второй. Третий.

— Мальчик, — сказала акушерка. — Девочка. И ещё мальчик.

Я заплакала. Джулиан целовал мои руки, моё лицо, мои волосы и плакал вместе со мной.

— Они живы, — повторял он. — Все трое живы.

Я увидела их через несколько часов. Маленькие, красные, сморщенные, в кувезах с трубками и датчиками. Мальчик весом в два килограмма. Девочка — полтора. И ещё один мальчик — один килограмм восемьсот граммов. Они были крошечными, но дышали. И когда я прикоснулась к первому кувезу, старший мальчик сжал мой палец своей крошечной ручкой.

— Привет, — прошептала я. — Я ваша мама.

Джулиан стоял рядом. Он не мог говорить. Только смотрел на них, и по его лицу текли слёзы.

—

Через два месяца мы привезли их домой. Маргарет прислала цветы и записку: «Поздравляю. Надеюсь, однажды ты позволишь мне их увидеть». Я не ответила. Но когда Джулиан спросил, не хочу ли я пригласить её на Рождество, я сказала:

— Пусть приходит. Но только как гостья. Не как хозяйка.

Он кивнул и поцеловал меня в макушку.

— Спасибо.

— Не благодари меня. Благодари их. — Я кивнула на колыбели. — Они заслуживают бабушку. Даже такую, как твоя мать.

В ночь перед Рождеством я сидела в детской и кормила девочку — мы назвали её Элис, в честь моей бабушки. Джулиан качал одного из мальчиков — Джеймса, названного в честь его деда. Второй мальчик, Чарльз, спал в колыбели, и его маленькая грудь медленно поднималась и опускалась.

За окном шёл снег. В доме пахло корицей и ёлкой. Джулиан посмотрел на меня через комнату и улыбнулся.

— О чём ты думаешь? — спросил он.

Я посмотрела на детей. На мужа. На снег за окном.

— О том, что иногда нужно потерять всё, чтобы найти то, что действительно важно.

Он подошёл и сел рядом. Мы молчали, слушая, как дышат наши дети.

— Я люблю тебя, — сказал он тихо.

Я посмотрела на него. На человека, который предал меня, а потом вернулся. На отца, который каждый день доказывал, что достоин этого звания.

— Я знаю, — ответила я. — И я тоже тебя люблю. Но если ты когда-нибудь снова…

— Не будет никакого «снова», — перебил он. — Никогда.

Я улыбнулась и положила голову ему на плечо.

За окном падал снег. В детской спали трое детей. А я, Эвелин Уитмор, женщина, которую однажды пытались купить за двенадцать миллионов, сидела в кресле-качалке в доме, который мы построили заново — из обломков, из боли, из надежды.

И впервые за долгое время я чувствовала себя дома.