Другая семья

Я замерла с бокалом в руке.

Улыбка осталась на моём лице — она словно приросла к нему, как маска, которую забыли снять. Внутри всё оборвалось, ухнуло вниз, как в пустой колодец. Я смотрела на сестру мужа, Джулию, и пыталась понять, шутит она или нет. Но её глаза были совершенно серьёзны. В них читался страх. Или, может быть, надежда. Или же просто желание наконец-то сбросить с себя этот груз.

За столом на секунду повисла тишина, но только для меня. Для остальных — для коллег Маттео, для его друзей, для шумного итальянского застолья — ничего не изменилось. Кто-то громко смеялся над анекдотом, кто-то разливал красное вино, кто-то передавал тарелку с пастой. Маттео сидел справа от меня, его рука лежала на спинке моего стула, он что-то увлечённо объяснял своему начальнику.

Я медленно поставила бокал на стол. Постаралась сделать это бесшумно, хотя внутри у меня всё звенело.

«Она знает про другую семью…?»

Этот вопрос Джулия задала по-итальянски. Быстро, вполголоса, склонившись через стол к своему брату. Она думала, что я не понимаю. Все они думали, что я не понимаю.

Я действительно тайно изучала язык. Полтора года. Сначала по приложениям в телефоне, урывками, пока Маттео был на работе или в душе. Потом начала брать дополнительные занятия онлайн — по вечерам, когда он засиживался в офисе или встречался с «друзьями». Я говорила ему, что занимаюсь йогой или что у меня видеозвонок с мамой. Он не проверял. Он вообще давно перестал проверять, чем я живу.

И вот теперь я сидела за столом в римской квартире его родителей, ела домашнюю пасту, улыбалась и слушала, как его сестра спрашивает про «другую семью».

Маттео вздрогнул.

Это было едва заметно, но я почувствовала, как напряглась его рука на спинке стула. Он не повернулся ко мне, но я видела, как побелели костяшки его пальцев, которыми он держал бокал.

— Джулия, — сказал он тихо, но с явной угрозой в голосе. — Не сейчас.

— А когда? — не сдавалась она. — Маттео, ты не можешь вечно…

— Я сказал, не сейчас.

Я продолжала улыбаться, глядя куда-то в центр стола, на блюдо с запечёнными овощами. Мне казалось, что если я перестану улыбаться, то все сразу поймут, что что-то не так. А может быть, наоборот — если я перестану улыбаться, то наконец-то смогу дышать.

Маттео наклонился ко мне.

— Всё хорошо, amore? — спросил он по-английски. — Ты какая-то тихая.

Я повернулась к нему. Посмотрела в его тёмные глаза, в это красивое лицо, которое я знала каждую чёрточку. Мы женаты пять лет. Вместе — семь. Я переехала к нему в Рим из Москвы, оставила работу, друзей, маму. Ради него. Ради этой жизни, которая казалась мне сказкой.

— Всё хорошо, — ответила я на английском. — Просто устала немного. Много впечатлений.

Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня когда-то подкашивались ноги. Сейчас я смотрела на неё и чувствовала только тошноту.

— Скоро поедем, — сказал он. — Ещё час, не больше.

Я кивнула.

И стала ждать.

Всё оставшееся время я наблюдала за ним. За тем, как он смеётся, как пьёт вино, как обнимает мать, как хлопает по плечу отца. Я смотрела на Джулию — она больше не смотрела в мою сторону, сидела насупившись, ковыряла вилкой в тарелке. Я видела, как мать Маттео, синьора Анна, украдкой поглядывает на меня, и в её глазах было что-то странное. Жалость? Вина?

Или мне уже начинало казаться?

Когда мы наконец вышли из дома и сели в машину, я почувствовала, как холодный ночной воздух Рима обжигает лицо. Я закрыла глаза и глубоко вдохнула. Маттео завёл двигатель.

— Хороший был вечер, — сказал он.

— Да, — ответила я.

— Джулия сегодня была странная. — Он помолчал. — Не обращай внимания. У неё свои тараканы.

Я ничего не сказала.

— Ты точно в порядке? — спросил он. — Весь вечер какая-то…

— Устала, — повторила я. — Просто устала.

Дома я первым делом пошла в душ. Стояла под горячими струями воды и смотрела на кафель перед собой. Мне нужно было подумать. Мне нужно было решить, что делать.

«Она знает про другую семью…?»

Другая семья.

Значит, не просто любовница. Не просто случайная связь. Семья. Может быть, у него есть дети. Может быть, он живёт двойной жизнью, а я… а я что? Я — удобная? Тихая русская жена, которая сидит дома, готовит ужины, улыбается на семейных обедах и ничего не понимает.

Я выключила воду.

Вытерлась полотенцем, надела халат. Посмотрела на себя в зеркало. Тридцать два года. Не старая. Ещё не старая.

Маттео был в спальне, уже в пижаме, лежал на кровати с телефоном в руках. Когда я вошла, он отложил его экраном вниз.

— Ты чего так долго? — спросил он.

Я села на край кровати.

— Маттео.

— М?

— Что Джулия имела в виду?

Он замер. Я видела, как его плечи напряглись.

— В смысле?

— За столом. Она спросила тебя про другую семью. Что это значит?

Маттео сел. Посмотрел на меня. В его глазах промелькнуло что-то — страх? раздражение? — но потом лицо снова стало спокойным.

— Ты поняла, что она сказала?

— Я поняла, — сказала я. — Я знаю итальянский, Маттео. Уже полтора года как знаю.

Он молчал.

— И ты всё это время… — начал он.

— Да. Всё это время делала вид, что не понимаю. Как ты делал вид, что у тебя нет другой семьи.

Он отвёл взгляд.

— Это не то, что ты думаешь.

— А что это? — спросила я. — Объясни. Я хочу понять.

— Это… — он провёл рукой по волосам. — Это сложно.

— Ну конечно. — Я услышала свой голос, и он показался мне чужим. Спокойным, ровным, почти без эмоций. — Всегда всё сложно, когда нужно объяснять правду.

— Это не любовница, — сказал он наконец.

— А что?

Он молчал.

— Маттео.

— У меня есть сын, — сказал он.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Хотя я, наверное, была готова к этому. Может быть, подсознательно я всё это время это подозревала.

— Сын, — повторила я.

— Ему шесть лет.

— Шесть лет. — Я посчитала в уме. — Мы вместе семь.

— Да.

— Значит, это было до меня?

Он помолчал.

— Нет.

— То есть…

— Это было и до, и после, — сказал он тихо. — Я не собирался обманывать тебя. Так получилось.

— Так получилось, — повторила я. — У тебя так получился ребёнок. Шесть лет назад. И ты всё это время молчал.

— Я не знал, как сказать.

— Шесть лет искал подходящий момент?

Он встал с кровати. Подошёл к окну.

— Её зовут Кьяра, — сказал он. — Мы были вместе до тебя. Очень недолго. Потом расстались. Я приехал в Россию, встретил тебя. А когда вернулся… она сказала, что беременна.

— И ты решил остаться с ней?

— Я не остался с ней. — Он повернулся. — Мы не вместе. Она живёт в Милане. Я помогаю. Приезжаю. Мальчика зовут Лука.

— И ты ездишь к ним.

— Да.

— Как часто?

— Раз в месяц. Иногда чаще.

— И все знают? — спросила я. — Твоя семья, твои коллеги, твои друзья?

Он не ответил.

— Все знают, — сказала я. — Кроме меня.

— Я не хотел тебя расстраивать.

Я рассмеялась. Это был невесёлый смех, и он резанул мне горло.

— Расстраивать. Ты не хотел меня расстраивать. Поэтому решил просто не говорить, что у тебя есть сын. От другой женщины.

— Я собирался сказать.

— Когда? Когда бы ты сказал? Когда мальчику исполнилось бы восемнадцать? Когда мы развелись бы?

Маттео молчал.

Я встала. Прошлась по комнате. Мне нужно было что-то делать руками, иначе они начали бы дрожать.

— А что значит «другая семья»? — спросила я. — Ты живёшь с ней?

— С кем?

— С этой женщиной. Кьярой.

— Нет. Я живу с тобой.

— Но ты приезжаешь туда. Играешь с сыном. Ужинаешь с ними. Может быть, остаёшься на ночь?

Он отвёл глаза.

— Иногда.

Я закрыла лицо руками.

— Господи.

— Это не то, что ты думаешь, — повторил он. — Я не люблю её. Я люблю тебя.

— Прекрати.

— Правда. Я люблю тебя, я живу с тобой. Я не хочу ничего менять.

— Не хочешь ничего менять, — повторила я. — То есть ты хочешь, чтобы я продолжала сидеть дома, готовить тебе ужин, улыбаться твоей матери и не знать, что у моего мужа есть другая жизнь.

— Это не другая жизнь. Это… часть меня. Просто я не мог тебе это сказать.

— Почему?

Он опустился на кровать. Вид у него был уставший и несчастный. Он умел быть несчастным так, чтобы любой, кто смотрел на него, чувствовал себя виноватым.

— Потому что я боялся, что ты уйдёшь, — сказал он тихо.

— И что? — спросила я. — Ты боялся, что я уйду. Поэтому решил, что лучше мне врать. Чтобы я осталась. Но разве это честно? Разве это уважение? Я для тебя не человек, с которым можно поговорить. Я для тебя — что-то, что нужно удержать любой ценой. И ты решил, что самый надёжный способ — просто ничего не говорить.

Я подошла к окну. За стеклом был ночной Рим — тёмный, шумный, чужой. Я жила здесь пять лет, и всё это время в глубине души знала, что что-то не так. Что-то ускользало от меня. Слишком много командировок, слишком много встреч с «друзьями», слишком много того, что не совпадало.

Я знала. И не хотела знать.

— Я уеду, — сказала я.

— Что?

— Я уеду, Маттео. Я не могу так жить.

Он встал. Подошёл ко мне. Попытался взять за руку.

— Не надо.

— Я объясню всё, — сказал он. — Я улажу. Я больше не буду…

— Что? Не будешь ездить к своему сыну?

Он замолчал.

— Вот видишь, — сказала я. — Ты не можешь. Ты не бросишь его. И правильно, что не бросишь. Но я не могу быть частью этого. Я не могу жить в доме, где мне не доверяют правду.

— Дай мне шанс.

— Сколько раз ты собирался мне рассказать? — спросила я. — За эти шесть лет. Сколько раз?

Он молчал.

— Вот и я не знаю, — сказала я. — Мне нужно побыть одной.

Я вышла из спальни.

В гостиной было темно. Я села на диван, укрылась пледом, надела наушники. Нашла в телефоне билеты. На завтра, на утро, Москва. Один билет. Я посмотрела на цену, и мне стало не по себе, но я всё равно нажала «купить».

Деньги на карте были. Я всегда думала, что это на случай, если сломается машина или случится что-то с квартирой. Оказалось, что на случай, если сломается жизнь.

Я сидела в темноте, и в голове крутились слова Джулии: «Она знает про другую семью…?»

Я прокручивала в голове весь вечер. Как она смотрела на меня. Как мать Маттео отводила глаза. Вспоминала, как её отец в какой-то момент сказал что-то вроде «Луке передай от меня привет». Я не придала значения тогда, подумала, что это племянник. А это был его сын. Их внук. И они все это знали.

Я подумала: а что если бы Джулия не спросила? Что если бы я продолжала улыбаться и не понимать? Сколько бы это продолжалось? Ещё год? Пять лет? Десять?

Я сняла наушники.

Маттео вышел из спальни. Постоял в дверях. Видимо, решал, можно ли подойти.

— Ты где будешь спать? — спросил он.

— Здесь.

— Я могу на диване.

— Не надо.

Он постоял ещё немного. Потом ушёл.

Утром я встала раньше. Собрала сумку. Немного, самое необходимое. Посмотрела на квартиру. На нашу жизнь. На фотографии на полке — мы на море, мы в горах, мы на свадьбе.

Маттео проснулся, когда я уже стояла в прихожей.

— Ты правда уезжаешь?

— Да.

— Когда вернёшься?

— Не знаю.

Он подошёл. Попытался обнять. Я отстранилась.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Может быть, — ответила я. — Но это уже не важно.

Я вышла за дверь.

В аэропорту было шумно и людно. Я села у окна, глядя, как самолёты взлетают и садятся. Включила телефон. Сообщений от Маттео было много. Я не стала читать. Открыла переписку с мамой.

«Мам, я скоро приеду. Надолго».

Ответ пришёл почти сразу: «Слава Богу. Я жду. Что бы ни случилось».

Я смотрела на эти слова, и впервые за два дня у меня на глаза навернулись слёзы. Я смахнула их тыльной стороной ладони и улыбнулась. Тихо, для себя.

Когда объявили посадку, я встала, взяла сумку и пошла к выходу на посадку. Я не знала, что будет дальше. Я не знала, вернусь ли я в Рим. Я не знала, смогу ли когда-нибудь простить. Но я знала точно: я больше не буду делать вид, что не понимаю.

Я села в кресло у окна. Самолёт вырулил на полосу. Внизу проплыл Рим — красивый, тёплый, чужой.

Взлёт.

Я закрыла глаза и почувствовала, как сжалось в груди. Было страшно. Но это был первый раз за долгое время, когда я делала что-то по-настоящему для себя.

Самолёт набрал высоту, и город внизу превратился в россыпь огней. Я смотрела на них, пока они не растаяли в облаках.

Через два часа мы приземлимся в Москве. Там меня ждёт мама. Там всё по-другому. Там придётся заново учиться жить.

Но это будет уже другая история.

А эту я закрываю.

—