Лохня платит

Продолжение

Я просидела в машине, наверное, минут сорок. Дворник прошёл мимо дважды, оба раза заглянул в лобовое стекло — наверное, думал, что я пьяная или сплю. Я не спала. Я смотрела на пакет из аптеки и считала.

Триста сорок тысяч. Не «его» деньги, не «общие» — мои. Я откладывала их два года. Не покупала пальто, которое мерила трижды в «Заре» и каждый раз вешала обратно. Не поехала с девчонками в Сочи на майские. Брала ночные смены, когда монтажёры разбегались, и потом отсыпалась в гримёрке под чужие разговоры о том, кто с кем. Я копила на чёрный день. Оказалось, чёрный день наступил — только не тот, к которому я готовилась.

Артём появился в моей жизни три года назад, на съёмках документалки про закулисье театра. Он играл второго любовника в «Трёх сёстрах», носил шарф даже в июне и говорил о Чехове так, будто был с ним лично знаком. Я тогда подумала: вот человек, который умеет чувствовать. Через полгода он переехал ко мне — у него «были сложности с жильём». Через год «сложности» превратились в кредит на ремонт его квартиры, которую он сдавал, но деньги почему-то уходили не мне и не ему, а «на развитие». Ещё через год появилась просрочка, потом вторая.

Я вышла из машины. Ноги были ватные, но шли. Поднялась на четвёртый — лифтом не могла, боялась встретить кого-нибудь. У двери постояла. За ней уже было тихо — он закончил разговор. Я вставила ключ, провернула, вошла.

Артём сидел на кухне с чашкой чая и телефоном. Увидел пакет — просиял.

— Ты моя спасительница, — сказал он, вставая. — Дай сюда.

Я не отдала. Поставила пакет на холодильник, повыше, как будто он был ребёнком, который тянется к спичкам.

— Кто такая Лохня? — спросила я.

Он не изменился в лице. Вот что меня поразило больше всего — ни на миллиметр. Только глаза чуть сузились, как у кота, который уже решил, что рыбу всё равно не отберут.

— Ты о чём?

— Я стояла за дверью. Слышала всё. «Лохня платит, а мы летим в Дубай». Кто мы? Кто она?

Он поставил чашку. Медленно, аккуратно, как в плохом спектакле, где актёр забыл текст и тянет время.

— Это по работе, — сказал он наконец. — Есть один проект, продюсер… Ты не так поняла.

— Я слышала, как ты сказал, что я не поеду, потому что у меня эфиры. Ты обсуждал поездку. В четверг. С билетами.

— Это… это не то, что ты думаешь.

— Артём. Я тридцать четыре года живу на свете. Я работаю на телевидении. Я каждый день слышу, как врут люди — профессионально, красиво, с паузами в нужных местах. Ты сейчас врёшь хуже, чем стажёр на подтанцовке.

Он замолчал. И в этом молчании я вдруг услышала всё сразу: и как он в последние месяцы прятал телефон экраном вниз, и как «задерживался на репетициях», и как от него пахло чужими духами — я списывала на гримёрку, там всё пахнет всем.

— Её зовут Света, — сказал он тихо. — Она продюсер. У неё связи. Она может вытащить меня в большой проект. Это не роман, это…

— Это Дубай в четверг.

— Это работа.

— А кредит?

Он посмотрел на пакет на холодильнике.

— Кредит настоящий, — сказал он. — Просрочка настоящая. Приставы придут по-настоящему. Ты думаешь, я выдумал?

— Я думаю, что ты способен на многое, — сказала я. — Я просто не думала, что настолько.

Он встал и подошёл ко мне. Взял за руки — так, как умел, тепло, уверенно, как будто я была зрителем в первом ряду и он играл для меня одной.

— Лен. Леночка. Послушай. Да, я допустил ошибку. Я не должен был обсуждать это по телефону. Но проект реальный. Света — она просто продюсер, у неё муж, дети. Билеты — на переговоры. А кредит — я закрою, я уже почти договорился, мне нужен этот месяц. Понимаешь? Один месяц. Твои деньги — я верну, всё до копейки. Ты же знаешь, я не такой.

— Какой?

— Не такой, как ты сейчас думаешь.

Я вынула руки. Не резко — просто вынула, как вынимают руку из холодной воды.

— Я знаю, какой ты, — сказала я. — Ты — человек, который три года пользовался тем, что я тебя люблю. Ты брал мои ночные смены и превращал их в свои «неудачные спектакли». Ты брал мою премию за выпуск, который я спасала до четырёх утра, и называл это «мы вместе». А теперь ты стоишь и говоришь мне, что какая-то Света — просто продюсер, а я — лохня, которая платит.

— Я не говорил «лохня» про тебя.

— А про кого?

Он молчал.

— Про кого, Артём?

— Это… это так, между собой. Шутка. Мы так называли… ситуацию.

— Ситуацию.

— Ну да. Что деньги приходят непонятно откуда, и мы…

— Непонятно откуда. — Я почти рассмеялась. — Я встаю в пять утра. Я езжу на другой конец города к восьми. Я монтирую ночами, потому что днём — съёмки. Я два года не была в отпуске. И это — «непонятно откуда»?

Он отвернулся. Вот это было настоящее — этот поворот спиной. В нём не было ни игры, ни шарфа, ни Чехова. Просто человек, которому надоело объясняться.

— Знаешь что, — сказал он в окно. — Может, тебе и правда лучше не ехать. У тебя эфиры. У тебя работа. У тебя всё расписано. А я… я хочу хоть раз в жизни что-то сделать для себя.

— Для себя — это в Дубай со Светой?

— Для себя — это не чувствовать себя виноватым каждый раз, когда ты возвращаешься с работы и смотришь на меня так, будто я тебе должен.

— Ты мне должен. Триста сорок тысяч.

Он обернулся. И вот тут я увидела его настоящего — без шарфа, без пауз, без «ты же знаешь, я не такой». Увидела человека, который прикидывает в уме, можно ли ещё что-то выкрутить.

— Отдай деньги, — сказал он. — Это на кредит. Ты сама несла.

— Несу. Но не отдам.

— Лена.

— Что — Лена? Лена — это я. Лена — это та, которая три года платила за твои «неудачные спектакли». Лена — это та, которая сейчас стоит с пакетом из аптеки, потому что ты постеснялся сказать, что снимаешь деньги на любовницу. Лена — это та, которая сейчас пойдёт в комнату, закроется и подумает. А ты… ты пока подумай, где ты будешь жить с четверга.

— Ты меня выгоняешь?

— Я тебя не выгоняю. Я просто перестаю платить.

Я взяла пакет с холодильника и ушла в спальню. Закрылась — не на ключ, ключа не было, но на щеколду, которую мы поставили, когда у меня украли телефон в метро и я боялась по ночам. Он постоял под дверью. Сказал что-то — не разобрала. Потом ушёл на кухню, и я слышала, как он наливает воду, как открывает ноутбук, как начинает печатать. Работает. Значит, всё нормально. Значит, для него это не катастрофа, а просто разговор, который можно переждать.

Я села на кровать. Пакет поставила рядом. Внутри — пачки, перетянутые резинкой, и чек из банка, который я зачем-то сохранила. Триста сорок тысяч. Остаток. Остаток чего? Моей жизни? Моих надежд? Моего терпения?

Вспомнила маму. Она говорила: «Леночка, не выходи замуж за артиста. Артист — это человек, который любит зрителя, а не жену». Я тогда смеялась. Мама умерла два года назад, и я до сих пор иногда набираю её номер, чтобы рассказать что-нибудь глупое. Сейчас бы рассказала: «Мам, ты была права. Только он мне не муж. Он — спектакль, который я смотрела три года и всё ждала, когда начнётся второй акт».

Телефон завибрировал. Сообщение от Артёма — он был в соседней комнате, но писал, как чужой: «Давай поговорим спокойно. Я не хочу ссориться. Ты же понимаешь, что кредит — это серьёзно».

Я не ответила. Открыла ноутбук. В почте — письмо от редактора: «Лен, в четверг ночная смена, сможешь? Замену не нашла». Четверг. Тот самый четверг, в который они летят в Дубай. Я посмотрела на письмо долго, потом нажала «ответить»: «Да, смогу».

Потом открыла банковское приложение. Посмотрела на свой счёт — там оставалось четыре тысячи двести. Посмотрела на его счёт — мы были в одном банке, и я видела переводы: двадцать тысяч, пятнадцать, восемь. Кому-то. Не мне. Дата — прошлая пятница, когда он сказал, что едет «на пробы».

Я закрыла ноутбук. Легла. Пакет положила под кровать — не потому, что боялась, что он возьмёт, а потому, что не хотела на него смотреть.

Утром он был уже другим. Принёс кофе в постель — так, как умел, с пенкой, с корицей, которую я люблю. Сел на край кровати. Сказал:

— Я всё отменю. Дубай. Свету. Всё. Только давай закроем кредит, и начнём заново.

Я посмотрела на него. Кофе пах хорошо. Он умел делать хорошо. В этом была проблема.

— Как ты отменишь? — спросила я. — Билеты невозвратные.

— Сдам. Или… ну, потеряю деньги. Не важно.

— А Света?

— Света — это работа.

— Артём. Я слышала, как ты говорил с ней. Ты говорил не как с продюсером. Ты говорил как с женщиной, которой обещал что-то.

Он поставил чашку. Опять медленно, опять аккуратно.

— Хорошо, — сказал он. — Ты права. Я запутался. Я не хотел тебя обидеть. Я просто… я устал чувствовать себя неудачником. Ты успешная. У тебя эфиры, премии, тебя хвалят. А я — второй любовник в провинциальном театре. И когда появилась Света, которая сказала, что я могу больше…

— Ты решил проверить, смогу ли я больше платить?

Он вздрогнул. Вот тут — вздрогнул по-настоящему. Не сыграл. И я поняла, что попала.

— Я не про деньги, — сказал он.

— Про деньги, Артём. Всё про деньги. Ты ушёл от меня в Дубай на мои деньги. Ты оставил мне кредит на свои неудачи. Ты называл меня лохней за моей спиной. И сейчас ты сидишь и пьёшь кофе, который сам сварил, потому что знаешь: я люблю корицу. Это тоже расчёт. Всё — расчёт.

Он встал. Прошёлся по комнате. Остановился у окна — опять спиной.

— Тогда скажи, что мне делать, — сказал он. — Я серьёзно. Скажи, и я сделаю.

Я думала минуту. Может, две. В голове было пусто и ясно одновременно — как в студии перед прямым эфиром, когда всё уже настроено и остаётся только говорить.

— Ты вернёшь мне деньги, — сказала я. — Не эти. Эти — мои. Ты вернёшь те, что брал раньше. Двадцать тысяч в пятницу, пятнадцать, восемь. Я видела переводы. И ты съедешь. Не сегодня. Через месяц. Чтобы я успела привыкнуть к мысли, что я одна.

Он обернулся.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Лен, это же… это же всё из-за одного разговора. Из-за шутки.

— Нет, — сказала я. — Это из-за трёх лет. Просто я услышала их за одной дверью.

Он долго молчал. Потом сказал:

— А если я не съеду?

— Тогда я съеду. Квартира моя, но я не буду жить с человеком, который меня не уважает. Даже если мне придётся снимать комнату у соседки с собакой.

Он усмехнулся — криво, нехорошо.

— Ты не сможешь. Ты привыкла.

— Привыкла, — согласилась я. — Но привычка — это не приговор. Это просто привычка.

Он ушёл в ванную. Закрылся. Я слышала, как льётся вода — долго, минут десять. Он всегда так делал, когда проигрывал. Вода — это была его пауза, его антракт.

Я встала. Открыла шкаф. Достала сумку — большую, дорожную, которую покупала в прошлом году для поездки, которая не состоялась. Положила туда ноутбук, зарядку, пару свитеров, джинсы. Пакет с деньгами — на дно, под свитера. Посмотрела на часы: семь утра. Через час надо быть на работе.

Артём вышел из ванной, обмотанный полотенцем. Увидел сумку. Остановился.

— Ты что, уходишь?

— На работу, — сказала я. — Вечером вернусь. К этому времени, надеюсь, ты соберёшь вещи, которые тебе точно нужны. Остальное заберёшь позже.

— Лена…

— Артём. Я не хочу скандала. Я не хочу, чтобы соседи слушали. Я хочу, чтобы ты ушёл тихо, как уходят из театра после плохого спектакля. Без аплодисментов.

Он стоял и смотрел, как я застёгиваю сумку. И в его глазах было что-то, чего я раньше не видела: не злость, не обида, а страх. Настоящий, несыгранный страх человека, который понял, что зритель уходит и спектакль закончился.

— А если я исправлюсь? — спросил он тихо.

— Тогда я подумаю. Но не сейчас. Сейчас я иду на работу.

Я вышла из квартиры. На лестнице опять пахло капустой. Соседка с собакой стояла у лифта — видимо, ждала меня.

— Всё хорошо? — спросила она.

— Всё хорошо, — сказала я. — Всё будет хорошо.

И впервые за три года я сказала это не для того, чтобы кого-то успокоить. Я сказала это для себя.

На улице было холодно. Я шла к машине, и сумка оттягивала плечо — триста сорок тысяч всё-таки весят. Но это был приятный вес. Вес чего-то своего.

В машине я достала телефон. Открыла переписку с Артёмом. Последнее сообщение — его, ночное: «Давай поговорим спокойно». Я не стала отвечать. Открыла настройки, нашла его контакт, нажала «удалить». Потом открыла банковское приложение и перевела четыре тысячи двести на отдельный счёт — тот, который он не знал.

Потом завела машину и поехала на работу.

В студии пахло кофе и пластиком. Редактор, Оля, встретила меня в коридоре:

— Ты чего такая? — спросила она. — Как будто поезд разгрузила.

— Почти, — сказала я. — Слушай, тот выпуск про театральную закулису, который мы отложили. Давай вернёмся к нему.

— А что, есть новый материал?

— Есть, — сказала я. — Я его три года собирала.

Оля засмеялась. Я — тоже. Впервые за долгое время — по-настоящему.

А вечером я вернулась домой. Артёма не было. На кухонном столе лежал ключ и записка: «Я верну. Всё верну. Прости».

Я прочитала записку. Сложила вчетверо. Положила в ящик, где хранила квитанции. Потом налила себе чая, села у окна и стала думать, что скажу в эфире в четверг. В тот самый четверг, когда где-то над облаками кто-то летит в Дубай. А я — я остаюсь. И это, пожалуй, лучший выбор, который я сделала за три года.

Пакет с деньгами я переложила в сейф — тот самый, который купила прошлой осенью, когда поняла, что мне нужно место, где можно хранить то, что принадлежит только мне. Тогда я думала, что буду хранить там документы. Оказалось — себя.