Общие гены

Врач откинулся в кресле и снял очки. Его руки слегка дрожали.

— Сядьте, пожалуйста, — сказал он тихо. — Обе.

Мы с Эмили переглянулись и опустились на стулья напротив его стола. В кабинете стало так тихо, что я слышала, как шумит вентилятор в системном блоке компьютера.

— Дело не в том, что дети больны, — начал он, тщательно подбирая слова. — По крайней мере, не в том смысле, в каком вы думаете. Результаты генетических анализов показали нечто иное. Ваши дети… они не просто сводные брат и сестра по отцу.

Он замолчал, словно давая нам время переварить услышанное.

— Что вы имеете в виду? — голос Эмили дрогнул.

— Дело в том, что генетический материал, который был использован в обоих случаях, имеет совпадение не только по отцовской линии. — Врач повернул монитор к нам, хотя я всё равно ничего не понимала в этих таблицах и цифрах. — Видите этот маркер? И этот? Они указывают на то, что между вами, Сара и Эмили, существует генетическая связь.

— Мы не родственницы, — быстро сказала я. — Мы подруги. Наши мамы дружат, но мы не…

— Я знаю, что вы не родственницы по документам, — перебил он меня. — Но генетика — штука упрямая. И она говорит, что у вас с Эмили общий биологический родственник. Не отец. Ближе.

— Кто? — прошептала Эмили.

Врач глубоко вздохнул.

— Донор, которого вы выбрали. Даниэль. Он не просто случайный мужчина, согласившийся сдать сперму. Он… ваш родственник.

Мир вокруг меня покачнулся. Я вцепилась в подлокотники стула, чтобы не упасть.

— Что? — выдохнула я. — Это невозможно. Мы выбирали его по каталогу. Мы проверяли его медицинскую карту. Там не было ничего…

— Там не было указано, что он ваш родственник, потому что в стандартной анкете донора этот пункт отсутствует, — объяснил врач. — Доноры не обязаны указывать всех своих родственников. Но когда мы провели расширенный генетический анализ ваших эмбрионов, мы обнаружили совпадения, которые невозможно объяснить случайностью.

Он снова повернулся к экрану и начал водить пальцем по строчкам.

— У вас, Сара, и у вас, Эмили, есть общий генетический маркер, который передаётся по материнской линии. Он редкий. Встречается примерно у одного человека из ста тысяч. И этот же маркер мы обнаружили у Даниэля.

— Постойте, — я подняла руку, пытаясь собраться с мыслями. — Вы хотите сказать, что Даниэль — наш родственник по материнской линии? Но у меня нет никаких родственников, кроме мамы и бабушки. Они обе единственные дети в своих семьях.

— А у меня вообще никого нет, — добавила Эмили. — Я выросла с мамой, отца никогда не знала. Бабушка умерла, когда я была маленькой.

Врач кивнул, словно ожидал этого.

— Вот здесь и начинается самое сложное. — Он откинулся в кресле и сложил руки на груди. — Скажите, вы знаете что-нибудь о происхождении ваших матерей? О том, как они познакомились? О том, почему ваши семьи так близки?

Мы с Эмили снова переглянулись. Я никогда об этом не задумывалась. Наши мамы дружили сколько себя помню. Они вместе ходили в театр, вместе ездили на дачу, вместе сплетничали на кухне. Они были как сёстры.

— Они дружат с юности, — сказала Эмили. — Они вместе учились в институте.

— А до института? — настаивал врач. — Вы знаете, откуда они родом? Где они выросли?

Я задумалась. Мама рассказывала, что выросла в детском доме. Она никогда не говорила об этом с гордостью, скорее с горечью. Она говорила, что её родители погибли, когда она была маленькой, и её отдали в интернат.

— Моя мама из детского дома, — медленно произнесла я. — Она не любит об этом вспоминать.

— Моя тоже, — эхом отозвалась Эмили. — Она всегда уходила от разговоров о своём детстве. Говорила только, что выросла без родителей.

Врач кивнул, как будто подтверждая какую-то свою догадку.

— Я не могу утверждать это наверняка, но, судя по генетическим данным, ваши матери — не просто подруги. Они сёстры. Сводные или родные — я не знаю. Но они имеют общего родственника, и этот же родственник — Даниэль.

— То есть… — я пыталась осмыслить услышанное, — вы хотите сказать, что Даниэль может быть нашим… дядей? Или двоюродным братом?

— Судя по степени совпадения, он либо ваш дядя, либо двоюродный брат. Точнее сказать сложно, не имея полной родословной. Но одно можно утверждать с уверенностью: он не чужой вам человек.

Эмили закрыла лицо руками.

— Господи, — прошептала она. — Мы же хотели, чтобы у наших детей был общий отец. А получилось, что они ещё и родственники по материнской линии. Двойное родство.

— Да, — подтвердил врач. — И это создаёт определённые генетические риски. Двойное родство увеличивает вероятность наследственных заболеваний. Особенно если речь идёт о редких рецессивных мутациях.

— Но вы сказали, что дети здоровы! — воскликнула я. — Вы же сами сказали!

— На данный момент анализы показывают, что серьёзных патологий нет. Но я обязан вас предупредить: такие беременности требуют особого наблюдения. И я настоятельно рекомендую вам пройти дополнительное обследование. В том числе — генетическое тестирование ваших матерей.

— Зачем? — не поняла Эмили.

— Чтобы понять, насколько близки их родственные связи. Если они родные сёстры, то риск для ваших детей выше, чем если они двоюродные. И ещё… — он замялся. — Я не уверен, что имею право вам это говорить, но… вам стоит поговорить с Даниэлем. Он может знать больше, чем говорит.

Я встала со стула. Меня мутило.

— Вы хотите сказать, что он знал? Что он специально согласился стать донором, зная, что мы его родственницы?

— Я не могу этого утверждать. Но то, что он оказался в каталоге доноров именно в тот момент, когда вы искали донора… Это может быть совпадением. А может и нет.

Эмили тоже поднялась. Она была бледнее мела.

— Что нам теперь делать? — спросила она. — Мы же не можем… Мы не можем просто взять и отказаться от детей.

— Никто и не говорит об этом, — мягко сказал врач. — Ваши дети здоровы. Они развиваются нормально. Но вы должны знать правду, чтобы принимать решения. И я бы настоятельно рекомендовал вам поговорить с вашими матерями. И с Даниэлем.

Мы вышли из кабинета в состоянии полного шока. В коридоре клиники пахло хлоркой и цветами из стоящей на стойке регистрации вазы. Я села на скамейку и уставилась в стену.

— Это какой-то кошмар, — сказала Эмили. — Мы же хотели как лучше.

— Я знаю.

— Что мы теперь скажем мамам? «Прости, мама, но мы случайно выяснили, что ты, возможно, не та, за кого себя выдаёшь»?

— Не знаю. Но врач прав: нам нужно с ними поговорить. И с Даниэлем.

Мы решили не откладывать. В тот же вечер мы позвонили нашим мамам и попросили их приехать. Сказали, что есть важный разговор. Они обе приехали на следующий день, встревоженные и растерянные.

Мы сидели в гостиной у меня дома. Мамы — на диване, мы с Эмили — напротив, на стульях. Я не знала, с чего начать.

— Мам, — начала я, — у нас с Эмили был разговор с врачом. Генетиком.

Мама напряглась.

— С детьми что-то не так?

— С детьми всё в порядке, — поспешила я успокоить её. — Но врач обнаружил кое-что странное. Наши дети… у них не только общий отец. У них ещё и общая родня по материнской линии.

Мама Эмили, тётя Люси, побледнела. Я заметила, как её руки сжались в кулаки.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она.

— Врач сказал, что у вас с моей мамой есть общий генетический маркер. Редкий. И у Даниэля — донора — тоже. Он считает, что вы… родственницы.

Повисла тишина. Я смотрела на маму, и видела, как её лицо меняется: от удивления к страху, от страха к какой-то странной решимости.

— Сара, — сказала она наконец, — нам нужно поговорить наедине.

— Нет, — твёрдо ответила я. — Мы все здесь взрослые люди. И если у вас есть секреты, которые касаются нас с Эмили, мы имеем право их знать.

Мама вздохнула. Она посмотрела на тётю Люси, и та кивнула ей, словно давая разрешение.

— Мы не просто подруги, — начала мама. — Мы сёстры. Родные сёстры. Мы выросли в детском доме, и когда нам исполнилось по восемнадцать, мы решили, что больше никогда не расстанемся. Мы взяли разные фамилии, чтобы никто не задавал лишних вопросов. Мы хотели начать новую жизнь.

— Почему вы скрывали это? — спросила Эмили. — Что в этом такого страшного?

— Потому что мы не знали своего происхождения, — ответила тётя Люси. — Мы не знали, кто наши родители. Нас оставили в детдоме младенцами. Мы не хотели, чтобы вы росли с чувством, что вы какие-то… неполноценные, что ли.

— А Даниэль? — я смотрела на маму в упор. — Вы знаете, кто он?

Мама опустила глаза.

— Даниэль… — она запнулась. — Когда мы были в детдоме, к нам приходил один мужчина. Он говорил, что он наш родственник, что он хочет нас забрать. Но ему не разрешили. Он был слишком молод, у него не было своего жилья. Он приезжал несколько раз, привозил нам сладости, игрушки. Потом перестал.

— Как его звали? — спросила Эмили.

— Мы звали его дядя Даниил. Но он был не дядя, а… — мама замолчала.

— Кто? — настаивала я.

— Он был нашим старшим братом, — тихо сказала мама. — Он был сыном нашей матери от первого брака. Когда наша мать умерла, его отдали в другую семью, а нас — в детдом. Он пытался нас найти, но не смог.

— И вы знали, что Даниэль — это он? — я не верила своим ушам.

— Нет, — мама покачала головой. — Я не знала. Я не видела его с тех пор, как нам было по двенадцать лет. Он тогда был совсем мальчишкой. Я не могла предположить, что он станет донором спермы.

— Но он-то знал, — сказала Эмили. — Он знал, что вы его сёстры. И он знал, что мы — ваши дочери. Почему он согласился?

— Может, он не знал, что это мы? — предположила тётя Люси. — Может, это просто совпадение?

— Слишком много совпадений, — возразила я. — Нужно с ним поговорить.

Мы попросили у клиники контакты Даниэля. Нам их дали неохотно, сославшись на конфиденциальность, но всё же дали. Я позвонила ему и сказала, что у нас есть вопросы. Он согласился встретиться.

Встреча состоялась в кафе в центре города. Даниэль оказался мужчиной лет сорока, с усталыми глазами и мягкой улыбкой. Он сразу понял, зачем мы пришли.

— Я знал, что рано или поздно вы появитесь, — сказал он. — Я ждал этого.

— Почему вы согласились стать донором? — спросила я. — Вы же знали, кто мы.

— Знал, — кивнул он. — Я следил за вами. Не в смысле преследовал, а просто… наблюдал со стороны. Я знал, что вы мои племянницы. Я знал, что вы хотите детей. И я подумал, что это мой шанс быть хоть немного частью вашей жизни.

— Вы понимаете, что это было безответственно? — Эмили с трудом сдерживала гнев. — Вы подвергли наших детей риску!

— Я проверял свою генетическую карту, — ответил он. — Я знал, что у меня нет никаких серьёзных мутаций. Риск был минимальным.

— Но вы не предупредили нас! — воскликнула я. — Мы бы никогда не выбрали вас, если бы знали!

— А если бы я предупредил, вы бы согласились? — он грустно улыбнулся. — Скажите честно. Вы бы захотели, чтобы вашим донором стал ваш дядя?

Мы молчали. Он был прав. Мы бы отказались.

— Я не хотел вас обманывать, — продолжил он. — Но я хотел, чтобы у вас были дети. Я хотел, чтобы в этом мире осталась частица нашей семьи. Я не мог предложить вам ничего другого.

— Вы могли хотя бы сказать правду, — сказала Эмили. — Мы бы вместе что-нибудь придумали.

— Может быть. Но я боялся, что вы откажетесь от меня. А я так долго вас искал.

Он рассказал нам свою историю. Как их мать умерла, когда ему было десять, а сёстрам — по два. Как его отдали в другую семью, а девочек — в детдом. Как он искал их всю жизнь, но нашёл только спустя двадцать лет. Как он приезжал к ним в детдом, но ему не разрешили их забрать. Как он потерял их след, когда они уехали из города после выпуска.

— Я нашёл вас, когда вы уже были взрослыми, — сказал он. — Я не решался подойти. Боялся, что вы меня не примете. Потом я увидел, как вы с Эмили ходите по клиникам, как вы хотите детей. И я понял, что это мой шанс.

— Шанс на что? — спросила я.

— Шанс быть рядом. Пусть даже так, косвенно. Через ваших детей.

Мы с Эмили долго молчали. В кафе играла тихая музыка, за окном шёл дождь. Я чувствовала, как внутри меня борются гнев и жалость.

— Что теперь? — спросила Эмили.

— Теперь мы знаем правду, — сказала я. — И мы должны решить, как с ней жить.

Мы решили не прерывать беременности. Врач сказал, что дети здоровы, а дополнительное обследование показало, что риск наследственных заболеваний минимален. Мы решили, что справимся.

С Даниэлем мы договорились, что он будет присутствовать в жизни детей — не как отец, а как… дальний родственник. Дядя. Человек, который будет приходить на дни рождения и дарить подарки. Мы не могли простить ему обман, но и вычеркнуть его из жизни не могли.

Наши мамы, узнав всю правду, сначала обиделись, что мы полезли в их прошлое. Но потом смирились. Они даже встретились с Даниэлем — впервые за тридцать лет. Я не знаю, о чём они говорили, но после этой встречи мама сказала:

— Знаешь, а он всё-таки наш брат. Какой бы он ни был.

Мои девочки родились в срок. Две здоровые, крепкие малышки — моя и Эмили. Они действительно были похожи, как сёстры. И когда я смотрю на них, играющих вместе, я думаю: может, всё было не зря? Может, эта странная, запутанная история — и есть наша семья?

Мы с Эмили теперь ещё ближе, чем раньше. Мы вместе воспитываем наших дочерей. И иногда, глядя на них, я думаю: а что, если бы мы тогда не пошли к врачу? Что, если бы мы никогда не узнали правду?

Я не знаю, было бы лучше или хуже. Но я знаю одно: теперь у наших детей есть не только общий отец, но и общая история. И это — самое главное.

А Даниэль… Он приходит к нам каждое воскресенье. Приносит игрушки и сладости. И смотрит на девочек так, словно видит в них что-то большее, чем просто племянниц. Может быть, надежду. Может быть, прощение. Может быть, любовь.

Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю, что мы справимся. Потому что мы — семья. Странная, запутанная, но всё-таки семья.