Огурцы, опята и шестнадцать человек

Вот продолжение и финал истории:

Я опустила очки в ультразвуковую мойку и медленно выдохнула. Картинка складывалась в голове с пугающей ясностью: «тесная двушка со старой стенкой» на самом деле давно отремонтирована и сдаётся туристам, а «бедная мать, которой некуда позвать родню» четыре года подряд экономит на аренде и на продуктах, спихивая всё это на нашу кухню-гостиную. И ведь я, дура, ещё и гордилась, что у нас «просторно».

— Спасибо, Клавдия Тимофеевна, — я вернула ей очки. — Винтик новый, ножки подогнула, не жмите на дужку.

Соседка ушла, а я достала телефон и набрала Дениса.

— Денис, ты знаешь, что у твоей мамы с тридцатого декабря по восьмое января жильцы? Она квартиру сдаёт москвичам через Стасика по пятнадцать тысяч в сутки.

В трубке было слышно, как шумит компрессор в холодильнике, который он чинил.

— В смысле? — наконец выдавил он. — Мама же говорила, что ей на пенсию не хватает, что она еле тянет…

— А ещё в прошлом году выкинула стенку и сделала ремонт. Её «тесная двушка» — это пятьдесят четыре квадрата в центре, между прочим, побольше нашей будет. Просто нас туда не приглашают, чтобы не мешать бизнесу.

Денис молчал долго. Потом сказал глухо:

— Я перезвоню.

Перезвонил через сорок минут. Голос был усталый и злой:

— Позвонил дяде Вите. Он подтвердил. И про жильцов, и про ремонт. Сказал, что «Зина всегда была баба с коммерческой жилкой» и что он думал, я в курсе. Марин, я… я как-то не думал проверять мать.

— Я знаю, — сказала я. — Поэтому предлагаю поступить так.

К вечеру двадцать восьмого декабря план был готов. Я позвонила Елене Георгиевне и переписала на себя бронь в «Сосновом бору» за двадцать тысяч — с банкетом, шведским столом и соснами. Потом написала в семейный чат, куда входили свекровь, Алёна, тётя Валя и остальные:

«Дорогие все! Спешу сообщить: мы с Денисом на праздники уезжаем. У нас на 31-е забронирован дом на базе отдыха. Так что встречаемся, как предлагала Зинаида Егоровна, у неё — квартира просторная, ремонт свежий, места всем хватит. Мысленно будем с вами. Огурчики и опята, кстати, тоже с собой берите — там холодильник новый».

Через минуту телефон свекрови взорвался. Она звонила шесть раз подряд, потом писала голосовые — я прослушала только первую: «Марина, ты что себе позволяешь? Какие жильцы? Ты что, за мной следишь? Это Стасик всё придумал, я тут ни при чём, ты не смей Денису мозги крутить!..» Дальше я слушать не стала.

Денис тем временем позвонил Алёне — и та, как выяснилось, тоже не знала про мамин бизнес. Выслушав, помолчала и сказала: «Знаешь, а я, пожалуй, тоже на праздники к подруге поеду. Что-то мне расхотелось сидеть за столом у мамы, которая два года уговаривала меня „не выносить сор“ после развода, а сама…» Остальных мы не уговаривали — тётя Валя с мужем на следующий день сообщили, что «в этом году решили остаться дома», тётка из Дзержинска сказала, что «старенькая уже по гостям ездить». Стасик, узнав, что квартира «засвечена», запаниковал и удалил объявление — какие уж тут москвичи, когда вся родня в курсе.

Тридцать первого декабря мы с Денисом выехали из Нижнего в десять утра с одним чемоданом и термосом. За окном мелькали заснеженные сосны, в машине тихо играло радио, и Денис, помолчав полдороги, сказал:

— Ты только сразу не заводись. Я, кажется, впервые за восемь лет Новый год встречу сидя, а не с табуретками в руках.

— Это не худшее новогоднее приобретение, — согласилась я.

На базе нас встретил запах хвои и мандаринов. В ресторане накрывали длинные столы, и шведский стол ломился от всего, чего я не готовила последние четыре года: заливное, буженина, форель, салаты в вазочках, пироги. Банкет начинался в одиннадцать. Мы сидели у окна, за которым стояли сосны в снегу, ели горячее, которое не я варила, и когда куранты пробили полночь, чокались шампанским с соседями по столу — семейной парой из Москвы, которая приехала сюда именно потому, что «надоело каждый год устраивать приёмы для родни».

Денис подавился оливье и засмеялся.

Первого января я проснулась в двенадцать — сама, без будильника и без Стасика в холодильнике. На телефоне было двадцать восемь сообщений в семейном чате: Зинаида Егоровна писала, что «так семьи не поступают», что «она всё для нас, а мы…», и требовала «вернуть ключи, раз мы такие гордые». Денис прочитал, вздохнул и написал коротко:

«Ключи от твоей квартиры, мама, нам не нужны. Они у Стасика — он тебе двери жильцам открывает. С Новым годом».

Ответа не последовало. Зато второго января, когда мы уже собирали чемодан, пришло сообщение от Алёны: «Мальчишки спросили, почему у бабушки в гостиной кровать с табличкой „не садиться“ и чужие тапочки у двери. Я сказала, что бабушка теперь бизнесвумен. Она обиделась, но орать не стала — при детях стесняется. Спасибо тебе, Марин. Мы в следующий раз Новый год у меня дома, студией обойдёмся».

Дома, в Нижнем, меня ждал сервиз на двенадцать персон, аккуратно убранный в коробку, и список покупок, который я торжественно сожгла над раковиной — бумага занялась быстро, пепел смылся с первого раза. Ключи от нашей квартиры, на всякий случай, мы сменили на новые — не из мести, а просто потому, что «за два дня до застолья отвезла ей наши ключи» было последней каплей в чаше, которую я четыре года наполняла сама, добровольно и с песней.

А Зинаида Егоровна… Она позвонила в середине января — сухо, деловито, без «Мариночки»:

— Марина. Ты это… если на майские соберётесь, я, может, подсоблю с готовкой. Ну и огурчики у меня ещё остались.

— Приезжайте, Зинаида Егоровна, — сказала я. — Только предупредите заранее. И с жильцами своими сами разберитесь — чтобы к маю квартира была свободна. У нас, знаете ли, просторно, но не настолько.

Она помолчала и — впервые за восемь лет — коротко, не по-складски, ответила:

— Договорились.

Я положила трубку и посмотрела на Дениса, который как раз прикручивал к нашей двери новый замок. Он поднял глаза, улыбнулся виновато и сказал:

— В следующем году, если что, мы снова в сосны. Я бронь уже посмотрел.

— В следующем году, — согласилась я, — посмотрим. Но список покупок я теперь пишу сама. И в нём первым пунктом идут билеты.

Сосны за окном шумели только в памяти, но на кухне пахло — впервые за декабрь — не уткой и не форелью, а просто кофе. И это было лучшее первое января в моей жизни.

Но история, как выяснилось, только начиналась. В середине февраля, когда морозы уже сдали и с крыш застучала капель, Зинаида Егоровна объявилась на пороге нашей квартиры собственной персоной — с двумя клетчатыми сумками, из которых торчали крышки от кастрюль, и с лицом человека, у которого планы сорвались самым катастрофическим образом.

— Мариночка, — начала она с порога, и я впервые услышала в её голосе не складскую жёсткость, а что-то жалкое, — ты не подумай, я не с претензиями. Я просто… у меня жильцы на двадцать третье забронировали, а потом отменили. И Стасик этот… — она махнула рукой, — он же объявление снял, теперь никто не едет. А я уже на эти деньги… в общем, я вложилась. В новую плиту.

— Проходите, Зинаида Егоровна, — сказала я, посторонившись. — Чаю налью.

Она прошла на кухню, поставила сумки на пол — в них, как выяснилось, были те самые огурцы и опята, а ещё банка варенья из райских яблочек, — и села на тот самый кухонный уголок, где я четыре года назад выслушивала приговор «нас будет чуть побольше». Теперь она смотрела на меня снизу вверх и молчала.

— Я не буду спрашивать, зачем вы это делали, — сказала я, разливая чай. — Я и так знаю. Вы хотели заработать. Это нормально. Ненормально было другое: вы четыре года врали нам, что вам негде принимать гостей, и при этом заставляли меня готовить на двенадцать человек, а сами приносили банку огурцов.

Зинаида Егоровна опустила глаза:

— Я думала, ты не обидишься. Ты же хозяйственная, тебе в радость…

— Мне в радость, когда меня спрашивают, — перебила я. — А когда мне ставят перед фактом за два дня до праздника и привозят шестнадцать человек, включая бывших свёкров моей золовки и новую девушку её бывшего мужа, — это не радость. Это неуважение.

Свекровь долго молчала, вертя в руках чашку. Потом сказала тихо:

— А знаешь, Марин, я ведь и правда думала, что ты справишься. Ты у меня… то есть я хотела сказать, ты же всё всегда успеваешь. И на работе, и дома. Я думала, тебе это легко даётся.

— Легко? — я невесело усмехнулась. — Зинаида Егоровна, я после каждого такого Нового года две недели в себя прихожу. А в прошлом году первого января я в шесть утра отмывала кухню, потому что ваш Стасик разбил блюдо с паштетом, а Денис спал до часу дня.

— Стасик — балбес, — согласилась свекровь с неожиданной горечью. — Я его, если честно, сама уже устала. Он же мне и с жильцами помогает, а потом половину денег себе забирает. Говорит, «за организацию». Я сначала не поняла, а потом посчитала — он за эти три года себе на машину накопил, а я…

— А вы приносили нам огурцы, — закончила я.

Она кивнула, и в глазах у неё блеснуло что-то, подозрительно похожее на слёзы. Я вздохнула. Злиться на неё было легко, но сидеть напротив и смотреть, как пожилая женщина, которая двадцать лет заведовала складом и привыкла всех строить, вдруг сдулась, — это было уже другое.

— Ладно, — сказала я. — Давайте по-новому. Вот вам мой телефон, вот — Дениса. Если хотите приехать в гости — звоните за неделю, не за два дня. Если хотите помочь с готовкой — помогайте, а не привозите банку и уходите. И про жильцов ваших я знать не хочу, это ваше дело, но только не врите больше, что вам некуда гостей позвать. Идёт?

Зинаида Егоровна подняла на меня глаза, и в них было такое облегчение, что я даже растерялась.

— Идёт, Мариночка, — сказала она. — И знаешь что… — Она полезла в сумку и достала нечто, завёрнутое в полотенце. — Это я тебе. Я в том году у соседки рецепт выпросила, но всё не решалась привезти. Думала, ты и так всё умеешь.

В полотенце оказался большой круглый пирог с капустой и яйцом — румяный, с золотистой корочкой, пахнущий так, что у меня заурчало в животе.

— Я его сама пекла, — сказала свекровь с гордостью. — В новой-то плите. Никогда раньше не умела, а тут… пока жильцов не было, решила попробовать.

Я отрезала два куска. Мы сидели на кухне, ели пирог и пили чай, и Зинаида Егоровна рассказывала, как первый раз запекла его до угольков, а второй — с сырой начинкой, и как потом весь дом выл от запаха горелой капусты. Я смеялась, и она смеялась, и это было впервые за восемь лет, когда мы с ней не воевали, а просто разговаривали.

Вечером вернулся Денис и, увидев на кухне мать, замер в дверях.

— Мам? — осторожно сказал он.

— Не бойся, я не с претензиями, — отмахнулась Зинаида Егоровна. — Я с пирогом. И с миром. Марина меня перевоспитала.

— Я просто объяснила, — уточнила я.

— Вот я и говорю — перевоспитала, — согласилась свекровь и поднялась. — Ладно, деточки, мне пора. У меня завтра внуки приезжают, я обещала им пирог испечь. Настоящий, а не такой, как первый.

Она ушла, а Денис ещё долго стоял в коридоре, глядя на закрывшуюся дверь.

— Что это было? — спросил он наконец.

— Начало нормальной жизни, — сказала я. — Надеюсь.

На майские праздники мы действительно собрались — но не у нас, а у Алёны. Её студия оказалась маленькой, но уютной, и мы вшестером — Алёна с двумя сыновьями, Денис, я и Зинаида Егоровна — сидели на полу на подушках, ели шашлык, привезённый Денисом, и пирог, испечённый свекровью. Стасика не позвали — он, по словам Зинаиды Егоровны, «уехал в Москву на заработки», и все облегчённо выдохнули.

А в июне Зинаида Егоровна позвонила сама и предложила:

— Марин, а давайте на июльские у меня соберёмся? Я уже и жильцов предупредила, что на три дня квартира занята. Места у меня, сама знаешь, хватает. Ты только скажи, что готовить, а я сделаю. Честно, без банки огурцов.

Я засмеялась:

— Договорились, Зинаида Егоровна. Только на этот раз — вы хозяйка, а я гость. И список покупок пишите сами.

— Ох, — вздохнула она в трубку, но я услышала в этом вздохе улыбку. — Ну ладно. Научусь и я когда-нибудь.

В июле мы сидели в её светлой гостиной — той самой, с ламинатом и новым диваном, — за столом на двенадцать человек, и я впервые за пять лет не готовила ни одного блюда. Зинаида Егоровна с гордостью ставила на стол заливную рыбу, холодец, салаты в хрустальных вазочках и тот самый пирог с капустой, который теперь получался у неё идеально. Алёна привезла торт, тётя Валя — свои знаменитые маринованные опята, а я — просто себя и хорошее настроение.

— Ну что, Мариночка, — сказала свекровь, садясь рядом со мной и разливая чай, — вот и дожили. Теперь я понимаю, как тебе было тяжело все эти годы. Ты прости меня, старую.

— Прощаю, — сказала я. — Но ключи от нашей квартиры я вам всё равно не отдам.

Она засмеялась — громко, по-настоящему, не по-складски:

— И не надо! Я теперь поняла: гости должны быть по приглашению, а не по факту.

На этом, пожалуй, и закончилась эта история. С Зинаидой Егоровной мы теперь видимся раз в месяц — то у неё, то у нас, то у Алёны, — и каждый раз она приносит что-нибудь испечённое своими руками. Жильцов она больше не сдаёт: «Хватит с меня, — говорит, — я лучше внукам пироги печь буду». Стасик в Москве не прижился и вернулся в Нижний, но после того, как Зинаида Егоровна публично при родне заявила, что «этот жулик вычел из моих доходов больше, чем вся его организация стоила», он как-то притих и теперь на семейных праздниках сидит в углу и молчит.

А мы с Денисом на Новый год снова уехали в «Сосновый бор». И в этот раз я взяла с собой не список покупок, а книгу, которую собиралась прочитать три года. Прочитала за два дня, сидя у окна с видом на сосны, и ни разу не встала к плите.

Денис, глядя на меня, сказал:

— Знаешь, а я, кажется, тоже научился. Не всё же маму слушать.

— Научился, — согласилась я. — Только поздно.

— Лучше поздно, чем никогда, — философски заметил он и пошёл за шампанским.

И это была чистая правда.