Розы, которые пережили пепел
Часть вторая: Суббота
Калитка оказалась не заперта. Жорж сидел на веранде, откинувшись на стуле и сунув большие пальцы за ремень. У мангала возился его банный приятель — тот самый, с которым они парились каждую субботу, — и на решётке шипело мясо, пахло луком и уксусом. На столе стояла початая бутылка, рядом валялись пластиковые стаканчики, и ветер гонял по доскам веранды обрывок газеты.
А вдоль забора, где неделю назад стояли мои розы, торчали пеньки. Свежие срезы белели, как обломанные спички. В железной бочке у сарая дотлевали колючие ветки, над ними поднимался горький серый дымок, и на краю бочки висело что-то сморщенное, красное. Ленточка. Оплавленная.
Я присела у ближнего пенька и тронула срез пальцем. Он был липкий, пах зелёным соком. Живой ещё.
– Ты что сделал? – спросила я, не поднимаясь.
– А что? – Жорж даже не пошевелился. – Они мне машину царапали. Пять лет просил убрать.
– Ты пять лет ставишь машину на газон. Под окнами есть площадка.
– Земля общая, Златка. – Он скривил левый уголок рта, и я вспомнила эту ухмылку по сотне семейных застолий. – Значит, и розы общие. Свою половину я убрал. А где твоя, где моя, не разберёшь. Пришлось все.
Приятель у мангала хмыкнул и перевернул шампур. Пепел с бочки летел мне на туфли.
Я встала. Колени свело, и я не сразу поняла, что от злости, а не от сырой земли. Двенадцать кустов. Каждую осень лапник, каждую весну подкормка, каждое лето я ездила сюда на автобусе в будни, когда Жоржа не было, чтобы не пересекаться с его компанией. Я знала каждый куст по имени — тот, что у калитки, звала «Чаплином» за смешную походку первого побега, тот, что у бани, — «Толстым» за мощный стебель. Они были не просто розами. Они были моими.
Жорж лениво поднялся, взял с мангала длинную вилку, подцепил ею ленточку с края бочки и стряхнул мне под ноги.
– Забирай, – сказал он. – Всё твоё. Пеньки тоже. Можешь выкопать, если хочешь.
Приятель засмеялся — коротко, по-собачьему. Я посмотрела на него, и он осёкся, отвёл глаза и снова уткнулся в мангал.
– Жорж, – сказала я, и голос у меня, к моему удивлению, не дрогнул. – Ты только что уничтожил имущество. Общее имущество, между прочим. У нас с тобой нотариальное соглашение, и там написано: пользование — совместное, распоряжение — по согласию. Ты его не получил.
– Ой, – он театрально закатил глаза. – Юрист нашлась. Провизор хренов.
– Провизор, – согласилась я. – И у меня есть чеки. На двенадцать кустов. На лапник. На удобрения. На воду. Всё с двадцать первого года, всё сохранено. Я три года собирала бумажки, Жорж. Сама не знаю зачем. Теперь знаю.
Он перестал ухмыляться. На секунду, всего на секунду, но я увидела — что-то в нём дрогнуло. Потом он снова натянул ухмылку, но она стала кривой, как приклеенная.
– Да кому ты нужна со своими чеками, – сказал он, но уже без прежней уверенности. – Иди, куда шла. У меня гости.
– Я приехала за розами, – сказала я. – Ты их сжёг. Значит, теперь мы будем разговаривать по-другому.
Я достала телефон и сделала снимок. Пеньки. Бочку. Оплавленную ленточку. Ухмыляющегося Жоржа на веранде — он не успел отвернуться. Приятеля у мангала. Всё, что видела.
– Ты что делаешь? – Жорж шагнул ко мне, и я отступила на шаг, но телефон не опустила.
– Фиксирую. Ущерб. Ты же сам сказал — земля общая. Значит, и ущерб общий. Половину с тебя.
– Да ты… – Он задохнулся. – Ты вообще!..
– Что? – Я смотрела ему прямо в глаза. – Кому я нужна, кроме тебя? Так ты говорил. Двадцать пять лет говорил. Я запомнила. А теперь слушай, кому я нужна. Дочери. Внуку. Богдану. И ещё, Жорж, — самой себе. Это, оказывается, тоже считается.
Приятель у мангала кашлянул.
– Жор, может, того… – пробормотал он. – Ну её. Пойдём, а?
Жорж стоял, и я видела, как у него дёргается жилка на шее — та самая, что дёргалась всякий раз, когда он сдерживался, чтобы не закричать. Связка ключей на карабине звякнула: он крутил её в пальцах.
– Вали, – сказал он наконец. – Вали со своими фотками. Подавай в суд, мне-то что. У меня половина. Я свою половину убрал. Всё по закону.
– По закону, – повторила я. – Хорошо. Значит, по закону и поговорим.
Я развернулась и пошла к калитке. За спиной было тихо, только мясо шипело на решётке. Уже у выхода я обернулась:
– Жорж. Я тебя на свадьбу не приглашаю. Варя пригласила — это её право. Но если ты придёшь и хоть словом меня зацепишь, я попрошу охрану тебя вывести. Не хочу скандала. Но и тебя не боюсь больше.
Он ничего не ответил. Только ключи звякнули громче.
Часть третья: Свадьба
Свадьбу мы играли в маленьком ресторане на набережной. Двадцать три человека — только свои. Варя с Тимой, Богданова сестра с мужем, несколько моих подруг из аптеки, Богдановы коллеги, которые пришли без жён, но с бутылками хорошего вина. Я не хотела пышности. Мне пятьдесят три, я второй раз замуж выхожу, и мне, честно говоря, хотелось просто тишины и чтобы никто не говорил тостов про «вторую молодость».
Платье я купила скромное — тёмно-синее, с рукавом три четверти. Богдан, когда увидел меня в нём, сказал: «Ты как та самая роза, которую я у тебя в аптеке увидел». Я засмеялась. Роза у меня в аптеке никогда не стояла. Но он так сказал, и я поверила.
Он стоял у окна, высокий, сутулый, в очках, и теребил галстук — он терпеть не мог галстуки, но сестра настояла. Увидев меня, он улыбнулся своей кривоватой улыбкой, от которой у него всегда морщился нос, и подошёл.
– Волнуешься? – спросил он.
– Немного.
– Я тоже. – Он взял меня за руку. – Знал бы ты, что я пережил, когда ты впервые сказала «сама». Думал, всё, больше никогда не увижу.
– Увидел же.
– Увидел.
Варя хлопотала у стола с закусками, Тима носился между стульями с машинкой, которую ему подарили на день рождения, и я думала: ну вот, всё правильно. Всё как надо.
Жорж появился в половине восьмого, когда уже подали горячее. Я его не сразу заметила — он вошёл тихо, с каким-то пакетом в руках, в том самом пиджаке, который носил ещё на нашей с ним свадьбе. Варя увидела его первой, подошла, что-то сказала на ухо. Он кивнул, сел за крайний столик, где сидели его банные приятели — их Варя тоже позвала, потому что «папины друзья, мам, как же без них».
Я сделала вид, что не замечаю. Богдан, наоборот, заметил сразу — я почувствовала, как он напрягся рядом, но вслух ничего не сказал.
Жорж сидел, пил водку, закусывал, и я краем глаза видела, как он вертит головой, рассматривая гостей. Искал, кого бы зацепить. Наконец его взгляд остановился на Богдане.
Он встал. Я напряглась.
– Злат, – сказал он громко, так, чтобы слышали все. – А можно я скажу? Ну, как бывший. По-человечески.
Гости притихли. Варя побледнела. Тима поднял голову от машинки.
– Говори, – сказала я.
Жорж поднял рюмку:
– Хоть кто-то тебя подобрал. – Он осклабился. – Я честно. Я думал, ты так и будешь одна сидеть со своими розами. А оно вон как. Ну, за твоё счастье. И за его. – Он кивнул в сторону Богдана. – Надеюсь, он знает, что с тобой хлопот будет много.
В зале стало тихо-тихо. Кто-то из моих подруг охнул. Богдан положил вилку, медленно, аккуратно, и повернулся к Жоржу.
И тут я увидела, как лицо Жоржа меняется. Он как раз поднёс рюмку ко рту, и вдруг замер. Глаза у него расширились. Рюмка задрожала в руке.
– Это… – сказал он хрипло. – Ты?
Богдан снял очки, протёр их салфеткой и надел обратно. Спокойно, без всякой суеты.
– Добрый вечер, Георгий Аркадьевич, – сказал он вежливо. – Не ожидал вас здесь увидеть.
– Это вы… – Жорж поставил рюмку на стол, и водка выплеснулась на скатерть. – Вы… новый генеральный?
– Я, – кивнул Богдан. – С понедельника буду вести совещания. Кстати, – он чуть улыбнулся, – завтра первое — не забудьте отчёт по участку. Мы его обсуждали на планёрке. Вы, кажется, не сдали.
Жорж стоял, и я видела, как у него краснеют уши. Потом шея. Потом щёки. Он открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег.
– Но… – выдавил он. – Почему вы… вы же…
– Мы познакомились с вашей бывшей женой в аптеке, – сказал Богдан всё так же спокойно. – Я пришёл за каплями для мамы. Злата Константиновна помогла мне выбрать. Потом я приходил ещё раз. Потом ещё. А потом перестал ходить в аптеку, потому что пригласил её в театр. Всё просто, Георгий Аркадьевич.
В зале кто-то фыркнул. Потом засмеялись — тихо, но засмеялись. Жорж стоял багровый, и я видела, как он ищет глазами поддержку у своих приятелей. Те сидели, уставившись в тарелки.
– Я… – начал он. – Я не знал.
– Вы не спрашивали, – сказала я. – Ты никогда не спрашивал, Жорж. Ни кто он, ни как его зовут. Тебе было «чисто по-человечески любопытно, на что он рассчитывает». Помнишь? Ты спрашивал, не бригадир ли он.
Он молчал.
– А теперь, – я подняла свою рюмку, – я хочу сказать тост. За Богдана. За то, что он не спорит, когда я говорю «сама». За то, что он два года ждал, пока я поверю, что кому-то нужна. И за мои розы. Двенадцать кустов. Которые я, кстати, вчера выкопала.
Жорж дёрнулся.
– Как выкопала? Они же сожжены.
– Пеньки сожжены, – сказала я. – А корни остались. Я приехала в среду, пока тебя не было, и выкопала. Варя помогла. Корни живые, Жорж. Я их посажу у Богдана на участке. Весной посмотрим, какие пойдут. Может, не все. Может, только половина. Но та, что пойдёт, будет моя. Настоящая.
Жорж стоял, и я видела, как он сжимает кулаки. Связка ключей звякнула — он крутил её, крутил, крутил.
– А ты… – начал он, но Варя вдруг встала.
– Пап, – сказала она. – Сядь, пожалуйста. Хватит. Ты пришёл на мамину свадьбу, чтобы её унизить. Я тебя звала, потому что ты мой отец. Но если ты не можешь себя вести по-человечески, я попрошу тебя уйти.
Жорж посмотрел на неё. Что-то в его лице сломалось. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не сказал. Только покачал головой, взял со стола свой пакет и пошёл к выходу. У дверей он обернулся:
– Златка. Я это… Я не знал, что он твой жених. Я думал, ты просто так. Я бы не пришёл.
– Я знаю, – сказала я. – Поэтому ты и пришёл.
Он ушёл. Дверь за ним закрылась, и в зале стало легче дышать. Богдан обнял меня за плечи.
– Ты как? – спросил он тихо.
– Нормально. – Я действительно чувствовала себя нормально. Странно, но нормально. – Только теперь он тебя на работе возненавидит.
– Пусть попробует. – Богдан улыбнулся. – У меня в понедельник планёрка. Посмотрим, как он сдаст отчёт.
Часть четвёртая: Весна
Розы я посадила в октябре, за неделю до первых холодов. Богдан помогал — держал саженцы, пока я закапывала корни. Участок у него был небольшой, но солнечный, и вдоль забора нашлось место для двенадцати лунок. Я выкопала их в один день, и к вечеру, когда стемнело, сидела на крыльце и смотрела на голые пеньки, торчащие из земли.
– Не переживай, – сказал Богдан. – Весной посмотрим.
– Я не переживаю. Я жду.
Зимой я не ездила на ту дачу. Жорж звонил два раза — первый раз в ноябре, пьяный, говорил, что его лишили премии, что новый генеральный к нему придирается, что это я, наверное, нажаловалась. Я ответила: «Я не жаловалась, Жорж. Ты сам себя сдал». Он выругался и сбросил вызов.
Второй раз он позвонил в январе. Трезвый, тихий. Сказал, что Алла вернулась — не к нему, а в город, и что он видел её с каким-то мужчиной в кафе. Сказал, что ему одиноко. Спросил, как розы.
– Пока не знаю, – сказала я. – Снег.
– Злат. – Он помолчал. – Ты это… Ты не злись на меня. Я же не со зла. Я просто…
– Я знаю, Жорж. Ты просто не думал.
– Ага, – сказал он. – Не думал.
Мы попрощались. Больше он не звонил.
В апреле, когда сошёл снег, я поехала на участок. Богдан был на работе, я взяла такси. Двенадцать пеньков торчали из земли, и я обошла каждый, присела, потрогала. Семь были сухие. Пять — живые. Я увидела это по срезу: он был зелёный, сочный, и из него уже пробивались крошечные красные почки.
Пять из двенадцати. Не все. Но пять.
Я позвонила Богдану.
– Пять, – сказала я. – Пять живых.
– Я знал, – сказал он. – Ты же их сама сажала.
– Я их сама сажала.
В июне они зацвели. Не все пять сразу — первым пошёл тот, что у калитки, «Чаплин». Потом «Толстый», тот, что у бани. Потом остальные. Я срезала первый цветок и привезла домой, поставила в вазу на кухне. Богдан посмотрел на него и сказал:
– Это тот самый?
– Тот самый.
– Красивый.
– Да.
В июле позвонила Варя. Сказала, что папа уволился — сам, по собственному, — и уехал в другой город, к брату. Сказала, что он просил передать мне: «Пусть её розы цветут». Я ответила: «Передай, что цветут».
В августе мы с Богданом поехали на море. Первый отпуск за пять лет. Я сидела на берегу, смотрела, как волны накатывают на песок, и думала о том, что Жорж был прав в одном: я действительно была нужна ему. Двадцать пять лет. Только он думал, что это значит, что я больше никому не нужна. А оказалось, что это значит совсем другое.
В сентябре мы поехали на ту дачу — забрать остатки моих вещей. Жорж её продал, половину денег перевёл на мою карту. Я не ждала, но он перевёл. В записке написал: «За розы». Я положила записку в шкатулку с чеками — ту самую, где три года собирала бумажки на лапник и удобрения. Пусть лежит.
На участке у Богдана мои пять кустов встретили меня красными головками. Я обошла каждый, поправила ленточки — новые, купленные в этом году. Богдан стоял у крыльца, смотрел на меня и улыбался.
– Ты чего? – спросила я.
– Ничего. Просто смотрю.
– На что?
– На тебя. Ты когда с розами возишься, у тебя лицо становится такое… спокойное. Как будто ты на своём месте.
Я выпрямилась, вытерла руки о траву и подошла к нему.
– Я и есть на своём месте, – сказала я.
Он обнял меня, и мы стояли так, пока солнце не начало садиться за реку. Пять кустов за нашими спинами тихо шуршали листьями на ветру.
Я больше не думала о том, кому я нужна. Я знала.
—
Конец
