Салат с сурими

Конечно. Вот продолжение и финал истории на русском языке (часть 2 и далее, объём — более 2000 слов).

—

ЧАСТЬ 2

— Но ведь ты же работаешь, — повторила Авдотья с той же мягкой улыбкой, будто соглашалась и одновременно ставила под сомнение. — Я и не спорю. Просто интересно: чем именно? Ты ведь недавно сменила работу, насколько я помню. Или я что-то путаю?

Ирина почувствовала, как под столом нога Сергея едва заметно коснулась её ноги — не то в знак поддержки, не то с просьбой не начинать. Она так и не научилась различать эти два движения за четырнадцать лет.

— Ты не путаешь, — ответила Ирина спокойно. — Я работаю в издательстве. Редактором. Уже второй год.

— Ах да, издательство, — протянула Авдотья так, словно речь шла о чём-то милом и необязательном, вроде кружка вышивания. — И как, много книг ты отредактировала?

— Достаточно.

— Достаточно — это сколько?

За столом снова стало тихо. Владимир Петрович, сидевший во главе стола, поднял глаза от тарелки и посмотрел на дочь с лёгким неодобрением, но ничего не сказал. Он вообще редко вмешивался в разговоры женщин — считал, что это не мужское дело, — и это молчание было хорошо знакомо Ирине. Оно означало: разбирайтесь сами.

— Авдотья, — вмешалась Софья Аркадьевна, наливая себе ещё чаю, — ты бы лучше рассказала, как твоя поездка в Карелию прошла. Ты ведь летом ездила?

— Прекрасно прошла, — охотно отозвалась Авдотья, но взгляд её ещё на секунду задержался на Ирине, и в этом взгляде читалось обещание вернуться к разговору позже. — Мы с мужем сняли домик у озера. Представляете, там была настоящая баня, прямо у воды. Правда, комары…

Разговор пошёл дальше, разбившись на несколько ручейков, как это всегда бывает за большим столом. Кто-то обсуждал цены на бензин, кто-то — внуков Софьи, которые недавно пошли в первый класс. Ирина молча ела, стараясь не встречаться взглядом ни с мужем, ни со золовкой. Она чувствовала, как внутри неё медленно закипает что-то тяжёлое, знакомое, то самое, что она столько лет училась гасить в себе.

Сергей наклонился к ней и тихо сказал:

— Не обращай внимания. Она всегда такая.

— Я знаю, — ответила Ирина так же тихо. — Четырнадцать лет знаю.

— Ну и вот. Пропусти мимо ушей.

Он сказал это добродушно, почти весело, и похлопал её по руке, будто утешал ребёнка, которому не досталось конфеты. Ирина посмотрела на его руку, лежащую на её руке, и вдруг отчётливо поняла, что именно это её и утомляет больше всего — не сами слова Авдотьи, а вот это его «не обращай внимания», эта привычка делать вид, что ничего не происходит, что всё в порядке, что она преувеличивает.

Но она ничего не сказала. Только убрала руку под стол.

—

Горячее сменилось десертом. Софья Аркадьевна испекла свой знаменитый медовик — двенадцать коржей, каждый толщиной в палец, пропитанных сметанным кремом. Торт стоял посреди стола, гордый и внушительный, и Владимир Петрович, увидев его, заметно повеселел.

— Ну, Софья, — сказал он, потирая руки, — если ты и в семьдесят будешь так печь, я доживу до ста.

— Доживи сначала до семидесяти, — отшутилась сестра, но было видно, что ей приятно.

Торт разрезали, разложили по тарелкам. Авдотья, получив свой кусок, отправила в рот первую ложку и закатила глаза от удовольствия.

— Софья Аркадьевна, это божественно. Мне до вас никогда не дотянуться. Я вот сколько ни пробовала печь медовик, всё получается суховато. А у вас — тает во рту.

— Секрет в сметане, — сказала Софья. — И в терпении. Надо дать коржам как следует пропитаться. Я обычно оставляю на ночь.

— На ночь, — повторила Авдотья задумчиво. — Вот у кого времени хватает на торты, — добавила она, ни к кому конкретно не обращаясь, но так, чтобы все поняли.

Ирина медленно опустила ложку.

Она почувствовала, как что-то в ней щёлкнуло — тихо, почти неслышно, но окончательно. Не гнев, нет. Что-то более спокойное и холодное. Как будто внутри неё закрылась какая-то дверь, за которой остались все эти годы, все эти «не обращай внимания», все эти проглоченные замечания и вежливые улыбки.

Она подняла голову и посмотрела на Авдотью.

— Авдотья, — сказала она ровным голосом, — а ты знаешь, сколько книг я отредактировала за этот год?

Авдотья подняла бровь. Вопрос застал её врасплох — она явно ожидала, что Ирина снова промолчит или отшутится.

— Откуда же мне знать?

— Восемнадцать, — сказала Ирина. — Восемнадцать книг. Некоторые из них ты, возможно, даже видела в магазинах. Вон та, с синей обложкой, про которую все говорили весной, — её я редактировала. Я работаю с утра до вечера, Авдотья. А ещё я готовлю, убираю, стираю, хожу в магазин и плачу по счетам. Так же, как и твой брат. Мы делаем это вместе. Понимаешь? Вместе.

За столом стало очень тихо. Даже Владимир Петрович отложил ложку.

Авдотья открыла рот, собираясь что-то сказать, но Ирина не дала ей вставить ни слова.

— И ещё одно. Ты говоришь, что я много времени провожу у вас дома. Это правда. Я прихожу, потому что твой брат просит меня приходить. Потому что он хочет, чтобы мы были семьёй. Потому что он любит тебя, и я стараюсь любить тебя тоже. Хотя, честно говоря, ты делаешь для этого всё, чтобы у меня не получалось.

Она сказала это без крика, без истерики — тем самым спокойным, почти мягким голосом, каким сама Авдотья обычно произносила свои колкости. И от этого, наверное, было ещё страшнее.

Авдотья побледнела. Потом покраснела. Потом снова побледнела.

— Я… я не это имела в виду, — пробормотала она. — Ты всё преувеличиваешь. Я просто пошутила.

— Пошутила, — повторила Ирина. — Четырнадцать лет ты шутишь. Очень смешные шутки, Авдотья. Просто уморительные.

Она отложила салфетку на стол, аккуратно сложив её пополам.

— Спасибо за обед, Софья Аркадьевна. Торт был замечательный. Простите, что испортила вам праздник.

— Ты ничего не испортила, — неожиданно твёрдо сказала Софья. Она смотрела на Ирину с каким-то новым выражением — не то уважением, не то удивлением. — Давно пора было.

Ирина встала из-за стола. Сергей тоже приподнялся, но она остановила его жестом.

— Сиди. Доставайся свой торт. Я подожду тебя в машине.

Она вышла из комнаты, прошла через веранду — ту самую, с «кофе с молоком», — и вышла на улицу. Вечерний воздух был прохладным и чистым, пахло скошенной травой и дымом от чьей-то дачной печки. Ирина села на скамейку у калитки и закрыла глаза.

Руки у неё дрожали. Она только сейчас это заметила.

—

В машине они ехали молча. Сергей вёл сосредоточенно, глядя прямо перед собой, и Ирина видела, как у него дёргается желвак на скуле — признак того, что он сдерживается.

— Скажи уже что-нибудь, — проговорила она наконец.

— Что сказать? — отозвался он. — Ты устроила сцену. При всей семье. На дне рождения отца.

— Я не устраивала сцену. Я сказала правду.

— Можно было сказать это иначе. Без свидетелей.

— А она говорила свои «шуточки» без свидетелей? — Ирина повернулась к нему. — Сколько раз она это делала при всех, Серёжа? Сколько раз ты сидел рядом и молчал? Сколько раз ты говорил мне «не обращай внимания»?

Он ничего не ответил. Только крепче сжал руль.

— Ты знаешь, что самое обидное? — продолжала Ирина, и голос её всё-таки дрогнул. — Не её слова. Её слова я давно научилась пропускать мимо ушей, как ты советовал. Самое обидное — это ты. Ты сидел рядом и смотрел в тарелку. Каждый раз. Четырнадцать лет.

— Я не хотел ссориться с семьёй.

— А со мной ты не боялся ссориться?

Сергей резко затормозил на светофоре и повернулся к ней.

— Ира, я тебя люблю. Ты же знаешь. Просто… это моя сестра. Она сложный человек. Она не со зла.

— Не со зла? — Ирина горько усмехнулась. — Серёжа, она делает это уже четырнадцать лет. Она знает, что делает. Она делает это специально. И ты это знаешь не хуже меня.

Он молчал. Загорелся зелёный, и машина поехала дальше.

— Я не прошу тебя выбирать между мной и твоей семьёй, — сказала Ирина тише. — Я прошу только одного: когда она в следующий раз скажет что-то подобное, скажи что-нибудь ты. Не я. Ты. Скажи, что так нельзя. Что я твоя жена. Что ты не позволишь так со мной разговаривать. Вот и всё. Больше я ничего не прошу.

Сергей долго молчал. Потом вздохнул — тяжело, как человек, который сдаётся после долгой борьбы с самим собой.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Ты права. Я поговорю с ней.

— Поговори. — Ирина отвернулась к окну. — Только, пожалуйста, не «поговори» в твоём обычном смысле. Не надо её защищать передо мной и меня перед ней. Просто скажи ей, что так нельзя. Всё.

Он кивнул.

—

Через два дня Авдотья позвонила. Ирина смотрела на телефон, на знакомое имя на экране, и не брала трубку. Звонок оборвался. Через минуту пришло сообщение: «Ира, это Авдотья. Позвони, когда сможешь. Надо поговорить».

Она не позвонила ни в тот день, ни на следующий. На третий день вечером Сергей вернулся с работы каким-то задумчивым и, снимая куртку в прихожей, сказал:

— Я был у Авдотьи.

— И?

— Мы поговорили. — Он прошёл на кухню и налил себе воды. — Я сказал ей всё, что думаю. Что она ведёт себя недопустимо. Что ты моя жена, и я не позволю её унижать. Что если она хочет видеть нас у себя дома, ей придётся изменить своё отношение к тебе.

Ирина смотрела на него, не веря своим ушам.

— И что она?

— Она плакала, — сказал Сергей с неловкой усмешкой. — Сказала, что не хотела ничего плохого. Что она просто беспокоится обо мне. Что ей кажется, будто ты… — он замялся, — будто ты мной пользуешься.

— Пользуюсь? — Ирина рассмеялась — коротко и горько. — Я работаю больше неё. Я плачу половину ипотеки. Я…

— Я знаю, — перебил он. — Я ей это и сказал. Я сказал, что если она ещё раз позволит себе что-то подобное, мы перестанем к ней ездить. Совсем.

— И что она?

— Сказала, что подумает.

— Подумает, — повторила Ирина. — Ну что ж. Это уже больше, чем я ожидала.

—

Прошло две недели. Авдотья не звонила, и Ирина начала потихоньку расслабляться, привыкая к мысли, что, может быть, впервые за четырнадцать лет что-то изменилось. Может быть, не навсегда, но хотя бы на время.

Потом пришло приглашение. Владимир Петрович должен был поехать на дачу к Софье — просто так, на выходные, без повода, — и Софья Аркадьевна обзвонила всех, приглашая собраться в субботу на обед. «По-простому, — сказала она. — Без торта. Просто посидим».

Ирина не хотела ехать. Сергей тоже колебался.

— Может, пропустим этот раз? — предложил он.

— Нет, — сказала Ирина, помолчав. — Если мы не поедем, она решит, что победила. А она не победила.

Она сама удивилась своей твёрдости. Но в глубине души понимала: дело не в Авдотье. Дело в ней самой. Она больше не хотела прятаться. Она хотела жить так, чтобы её не надо было защищать.

—

В субботу они приехали. За столом снова собрались все — двенадцать человек, те же лица, те же тарелки, тот же запах свежих огурцов и старой мебели. Авдотья сидела на своём обычном месте, рядом с Сергеем. Когда Ирина вошла, она подняла глаза и посмотрела на неё прямо — без привычной снисходительной улыбки. Что-то в её лице изменилось. Не то чтобы она стала мягче, но как будто она теперь видела в Ирине не просто жену брата, а кого-то, с кем нужно считаться.

Обед прошёл на удивление спокойно. Авдотья говорила о погоде, о ценах, о соседской собаке, которая опять лаяла всю ночь, — обо всём, кроме Ирины. Ирина тоже молчала. Она ела салат, слушала разговоры и чувствовала, как напряжение постепенно отпускает её, как будто кто-то развязал узел, затянутый много лет назад.

А потом, когда уже подали чай, Авдотья вдруг повернулась к ней и сказала — негромко, так, что слышали только они вдвоём:

— Ира. Я… — она замялась, подбирая слова. — Я хотела сказать. Про тот раз. Я была неправа.

Ирина смотрела на неё молча.

— Я не должна была так говорить. Это было… — Авдотья поджала губы. — Это было грубо. Прости.

Ирина долго не отвечала. Она смотрела на золовку — на её усталое лицо, на морщинки у глаз, на руки, которые теребили салфетку, — и думала о том, что за четырнадцать лет она впервые видела её такой. Не злой, не насмешливой, не уверенной в своей правоте. Просто усталой женщиной, которая, наверное, всю жизнь боялась, что брат достанется кому-то другому.

— Хорошо, — сказала Ирина наконец. — Спасибо, что сказала.

Она не сказала «я тебя прощаю». Не сказала «всё забыто». Она просто приняла извинения — так же спокойно и сдержанно, как жила все эти годы. И этого было достаточно.

Авдотья кивнула и отвернулась к своей чашке.

Больше они к этому не возвращались.

—

Вечером, когда они ехали домой, Сергей сказал:

— Ну вот. Видишь? Всё наладилось.

Ирина посмотрела на него и улыбнулась — впервые за долгое время по-настоящему.

— Не всё, — сказала она. — Но начало положено.

Она смотрела в окно на проплывающие мимо дачные заборы, на золотые берёзы, на небо, которое медленно темнело над полями, и думала о том, что семья — это не только те люди, с которыми ты сидишь за столом. Это ещё и то, как ты позволяешь с собой обращаться. И иногда, чтобы тебя начали уважать, достаточно один раз — всего один раз — спокойно сказать правду.

Она положила руку на руку Сергея. Он сжал её пальцы.

И машина поехала дальше — домой.