Секрет, который приёмная мать скрывала двадцать лет
Конечно. Вот продолжение и завершение истории на русском языке (более 2000 слов).
—
ЧАСТЬ 2
Я замер в прихожей, прижимая к груди букет лилий, и не мог заставить себя сделать ни шагу. Голос Гвендолин звучал так, как я никогда его не слышал: легко, почти весело, с ноткой самодовольства, которая была мне совершенно незнакома.
«Ты представляешь, мама? Двадцать лет! Двадцать лет, и они ни разу ничего не заподозрили. Ни Уэсли, ни Грант. Они думают, что их мать была какой-то несчастной женщиной, которая бросила их и сбежала. А они даже не знают, что она жила всего в трёх кварталах отсюда!»
У меня потемнело в глазах. Я прислонился спиной к стене, боясь, что ноги меня подведут. Лилии в моих руках задрожали.
«Гвендолин, тише, — сказала бабушка Опал, но в её голосе не было ни капли осуждения. — А если кто-нибудь услышит?»
«Кто? Соседи? Они все глухие, как пни. А мальчики приезжают только раз в год, если вообще приезжают. Уэсли, правда, иногда заявляется с цветами, как верный пёсик. Но сегодня он не придёт, я уверена. Он вечно занят своими рисунками».
Я почувствовал, как что-то горячее поднимается у меня из груди к горлу. Не гнев. Пока ещё не гнев. Скорее — ледяное, острое осознание, что вся моя жизнь была построена на фундаменте из лжи.
«Но зачем? — спросила Опал. — Зачем ты вообще придумала эту историю про брошенных детей?»
Гвендолин рассмеялась — коротко, сухо, как будто отмахивалась от назойливой мухи.
«Потому что так было проще, мама. Представь, что было бы, если бы я сказала им правду. Что их мать — моя сестра? Что она умерла через два года после их рождения? Что она умоляла меня на смертном одре позаботиться о них? Они бы выросли с чувством вины. С чувством, что они — обуза, которую я взяла на себя из жалости. А так… так они выросли с чувством благодарности. Благодарности ко мне. Понимаешь?»
Я сжал букет так сильно, что стебли захрустели. Благодарность. Вот, значит, чего она добивалась всё это время. Не любви. Не семьи. Благодарности. Послушания. Долга.
«А Рэймонд знал?» — тихо спросила Опал.
Наступила пауза. Я слышал, как на кухне что-то звякнуло — чашка о блюдце.
«Рэймонд… — голос Гвендолин дрогнул впервые за весь разговор. — Рэймонд узнал через год. Он нашёл старые письма моей сестры в шкафу. Устроил мне скандал. Сказал, что я должна рассказать мальчикам правду. Что они имеют право знать, что их мать любила их. Что она не бросала их».
«И что ты сделала?»
«Что я сделала? — Гвендолин снова засмеялась, но теперь смех был натянутым. — Я сказала ему, что если он расскажет, я уйду. Заберу мальчиков и уйду. Он испугался. Он всегда боялся остаться один. Поэтому он молчал. Молчал до самой своей смерти».
Я закрыл глаза. Передо мной всплыло лицо Рэймонда — доброе, усталое лицо человека, который сидел в первом ряду на каждом спектакле и хлопал громче всех. Человека, который говорил: «Вы — весь мой мир, мальчики». Человека, который знал правду и молчал из страха.
Мне стало трудно дышать.
«А потом? — не унималась Опал. — После его смерти?»
«После его смерти стало даже проще. Мальчики были уже достаточно взрослыми, чтобы не задавать лишних вопросов. Они привыкли, что я холодная. Привыкли, что я не прихожу на их спектакли. Привыкли, что я звоню два раза в год и напоминаю, сколько я для них сделала. Они даже не задумывались, почему я так себя веду. Они просто принимали это как данность».
«А сестра? — спросила Опал. — Ты хоть иногда говорила им о ней?»
«Зачем? — фыркнула Гвендолин. — Чтобы они начали копаться в прошлом? Чтобы нашли её могилу? Чтобы узнали, что я им врала все эти годы? Нет, мама. Чем меньше они знают, тем лучше. Для всех».
Я больше не мог это слушать. Что-то внутри меня — та самая маленькая холодная каменная крошка, которую я носил в груди с трёх лет — вдруг треснуло. Я сделал шаг вперёд, и половица скрипнула под моей ногой.
Разговор на кухне оборвался.
«Кто там?» — резко спросила Гвендолин.
Я вышел из тени прихожей. Букет лилий всё ещё был у меня в руках, но теперь он казался мне насмешкой. Белые цветы. Прощение. Какой же я был наивный.
Гвендолин стояла у кухонного стола с чашкой чая в руке. На ней был тот же халат, что и в моём детстве — выцветший, с мелкими цветочками. Бабушка Опал сидела напротив неё, и её лицо мгновенно побледнело.
«Уэсли, — сказала Гвендолин, и её голос мгновенно стал прежним — холодным, отстранённым. — Что ты здесь делаешь?»
«Я пришёл поздравить тебя с днём рождения, — сказал я. Мой голос звучал на удивление ровно, хотя внутри меня всё горело. — С шестидесятилетием. Принёс тебе лилии. Твои любимые».
Я положил букет на стол. Медленно. Аккуратно. Как будто это был последний раз, когда я вообще что-то делал в этом доме.
«Уэсли…» — начала Опал, но я её перебил.
«Нет. Не надо. Я всё слышал».
Тишина в кухне стала такой густой, что её можно было резать ножом. Гвендолин смотрела на меня, и в её глазах не было ни раскаяния, ни страха. Только раздражение. Как будто я прервал её любимую телепередачу.
«И давно ты там стоишь?» — спросила она.
«Достаточно давно. Я слышал про твою сестру. Про то, что она умерла. Про то, что она умоляла тебя позаботиться о нас. Про то, что Рэймонд знал и молчал. Про всё».
Гвендолин поставила чашку на блюдце с тихим стуком. Потом сложила руки на груди — этот жест я видел тысячи раз. Жест защиты. Жест превосходства.
«Ну и что? — сказала она. — Что ты хочешь услышать, Уэсли? Что я чудовище? Что я украла у тебя детство? Что я должна была сказать тебе правду?»
«Да. Хотя бы это».
Она усмехнулась.
«Ты ничего не понимаешь. Ты был трёхлетним ребёнком, когда твоя мать умерла. Что бы я тебе сказала? Что она любила тебя? Что она хотела жить? Что она плакала перед смертью, потому что не хотела оставлять вас одних? Думаешь, тебе стало бы легче от этого? Думаешь, ты вырос бы нормальным человеком, зная, что тебя родила женщина, которая умерла, а не бросила?»
«Я вырос бы с правдой, — сказал я. — А не с ложью».
«Правда — это роскошь, которую могут позволить себе только те, у кого нет детей, — отрезала Гвендолин. — Я делала то, что считала нужным. Я кормила вас. Одевала. Давала крышу над головой. Я не обязана была это делать. Я могла отдать вас в детский дом и жить спокойно. Но я этого не сделала».
«Ты не сделала этого, потому что тебе была нужна благодарность, — сказал я, и мой голос наконец дрогнул. — Ты сама только что это сказала. Тебе нужны были дети, которые будут чувствовать себя обязанными. Которые будут приезжать с цветами. Которые будут терпеть твою холодность и думать, что это они виноваты. Ты не заботилась о нас. Ты коллекционировала нашу благодарность».
Гвендолин побледнела. Впервые за весь разговор я увидел, как её маска дала трещину.
«Как ты смеешь?» — прошептала она.
«Я смею, потому что ты мне не мать. Ты никогда ею не была. Мать — это не та, кто кормит и одевает. Мать — это та, кто любит. А ты нас не любила. Ты нас терпела».
Я повернулся к бабушке Опал. Она сидела, опустив глаза, и её руки дрожали.
«Бабушка, ты знала?»
Она подняла на меня глаза, полные слёз.
«Я узнала только сегодня, Уэсли. Клянусь. Гвендолин никогда мне не рассказывала. Я пришла поздравить её с днём рождения, и она… она просто выложила всё. Как будто хвасталась».
Я кивнул. Внутри меня что-то оборвалось. Я больше не чувствовал злости. Только пустоту.
«Где она похоронена?» — спросил я.
Гвендолин вздрогнула.
«Что?»
«Моя мать. Где она похоронена?»
«На кладбище Святой Марии. В северной части. Участок сорок два».
Я запомнил. Потом развернулся и пошёл к выходу.
«Уэсли! — крикнула Гвендолин мне вслед. — Уэсли, подожди! Ты не можешь просто так уйти!»
Я остановился в дверях. Обернулся.
«Могу. И ухожу. Ты получишь свои цветы. И больше никогда меня не увидишь. С днём рождения, Гвендолин».
Я вышел на улицу. Свежий воздух ударил мне в лицо, и я впервые за двадцать лет почувствовал, что могу дышать.
—
ЧАСТЬ 3
Я позвонил Гранту из машины. Он взял трубку после третьего гудка.
«Уэсли? Ты чего звонишь так рано?»
«Я был у Гвендолин».
Пауза.
«И?»
«Я всё узнал, Грант. Всё. Наша мать не бросила нас. Она умерла. Она была сестрой Гвендолин. И она умоляла её позаботиться о нас перед смертью».
Тишина в трубке затянулась. Потом Грант выругался — тихо, сдавленно.
«Ты серьёзно?»
«Серьёзнее некуда. Я слышал это из её собственных уст. Она хвасталась перед бабушкой Опал. Говорила, что мы никогда ничего не заподозрили».
«Господи… — выдохнул Грант. — А Рэймонд?»
«Знал. Он узнал через год после усыновления. Хотел рассказать нам, но Гвендолин пригрозила, что уйдёт и заберёт нас. Он испугался и промолчал».
«Чёрт… — Грант помолчал. — Что ты собираешься делать?»
«Я собираюсь найти её могилу. Нашу мать. И я хочу, чтобы ты поехал со мной».
Ещё одна пауза. Я слышал, как Грант дышит в трубку.
«Хорошо, — сказал он наконец. — Когда?»
«Завтра. Кладбище Святой Марии. В десять утра».
«Я буду».
—
Кладбище Святой Марии оказалось старым и тихим. Деревья здесь росли так густо, что солнечный свет пробивался сквозь них только редкими пятнами. Мы с Грантом шли по узкой тропинке между рядами надгробий, и наши шаги гулко отдавались в тишине.
Участок сорок два находился в самой дальней части кладбища. Мы нашли её почти сразу — скромный серый камень с высеченным именем: «Эмилия Роуз Харт. 1965–1995. Любящая мать».
Я опустился на колени перед надгробием. Грант стоял рядом, сунув руки в карманы, и молчал.
«Эмилия, — произнёс я вслух. — Значит, тебя звали Эмилия».
На камне не было ни цветов, ни венка. Только сухая трава и мох. Я достал из рюкзака небольшой букет белых ромашек — не лилий, никогда больше лилий — и положил его у подножия надгробия.
«Прости, что мы так долго не приходили, — сказал я. — Мы не знали. Нас обманывали. Но теперь мы здесь».
Грант присел рядом со мной на корточки. Его лицо было мрачным.
«Она была совсем молодой, — сказал он. — Тридцать лет. Всего на десять лет старше нас сейчас».
«Она умерла, когда нам было три года. Гвендолин сказала, что она болела. Что-то с сердцем».
«И она умоляла Гвендолин позаботиться о нас».
Мы просидели у могилы больше часа. Говорили мало. В основном молчали. Я рассказывал Эмилии о своей жизни — о том, как стал дизайнером, о том, как люблю рисовать по утрам, о том, как Грант стал инженером. Как будто она могла нас слышать. Как будто ей было важно знать.
Когда мы уходили, я обернулся в последний раз.
«Мы вернёмся, — сказал я. — Обещаю».
—
Прошло две недели. Гвендолин звонила несколько раз, но я не брал трубку. Она оставляла голосовые сообщения — сначала требовательные, потом умоляющие, потом злые. Я удалял их, не дослушивая.
Грант позвонил мне в субботу утром.
«Я тут подумал, — сказал он. — Нам нужно кое-что сделать».
«Что именно?»
«Оформить документы. Восстановить свидетельство о рождении. Узнать всё, что можно, о нашей матери. Может быть, найти её родственников. Её друзей. Людей, которые её знали».
«Ты думаешь, это возможно?»
«Я думаю, что мы должны попробовать. Мы двадцать лет жили в чужой истории. Пора узнать свою».
Я согласился.
Через месяц мы нашли старую подругу Эмилии — женщину по имени Маргарет, которая жила в доме престарелых в соседнем городе. Она была слаба, но память у неё оставалась ясной.
«Эмилия? — переспросила она, когда мы представились. — Эмилия Харт? Вы её сыновья?»
«Да, — сказал я. — Мы её сыновья».
Маргарет заплакала. Тихо, беззвучно, только слёзы катились по её морщинистым щекам.
«Она так вас любила, — сказала она. — Она говорила о вас постоянно. Когда вы родились, она была самой счастливой женщиной на свете. Она называла вас своими маленькими сокровищами».
Я почувствовал, как что-то сжалось у меня в горле.
«А что случилось? Почему мы не помним её?»
«Вам было три года, когда она заболела. Врождённый порок сердца. Врачи говорили, что она протянет ещё год, может быть, два. Она знала, что умрёт. И она боялась не за себя — за вас. Она хотела, чтобы вы остались в семье. Чтобы вас не отдали в детский дом. Поэтому она попросила свою сестру… Гвендолин… позаботиться о вас».
«И Гвендолин согласилась», — сказал Грант.
«Согласилась, — кивнула Маргарет. — Но с условием. Она сказала Эмилии, что возьмёт вас только в том случае, если Эмилия никогда никому не расскажет, что она ваша мать. Она хотела, чтобы вы считали своей матерью её, Гвендолин. Чтобы вы были благодарны ей, а не Эмилии».
Я сидел, не в силах вымолвить ни слова. Грант сжал кулаки.
«Значит, Гвендолин с самого начала планировала это?»
«Боюсь, что так. Эмилия согласилась. У неё не было выбора. Она хотела, чтобы вы были в безопасности. Она подписала бумаги, в которых отказывалась от родительских прав, и Гвендолин стала вашей приёмной матерью. А через год Эмилия умерла».
Маргарет вытерла слёзы.
«Перед смертью она попросила меня передать вам одно послание. На случай, если вы когда-нибудь найдёте меня. Она сказала: „Скажи моим мальчикам, что я любила их больше всего на свете. И что я не хотела их оставлять. Что я боролась до последнего. И что я всегда буду смотреть за ними с небес »».
Я больше не мог сдерживаться. Слёзы потекли по моему лицу, и я не пытался их остановить. Грант отвернулся, но я видел, как дрожат его плечи.
Мы сидели в комнате Маргарет ещё долго. Она рассказывала нам об Эмилии — о том, как она любила рисовать, как мечтала стать художницей, как смеялась громко и заразительно. Я слушал и чувствовал, как внутри меня оживает что-то давно забытое. Что-то тёплое. Что-то, что я потерял в три года и не мог найти двадцать лет.
—
Когда мы вышли из дома престарелых, на улице светило солнце. Грант остановился на крыльце и посмотрел на меня.
«Знаешь, что я думаю?»
«Что?»
«Я думаю, что мы должны рассказать об этом всем. Всем, кто знал Гвендолин. Пусть люди узнают, какая она на самом деле».
Я покачал головой.
«Нет. Я не хочу мстить. Я не хочу тратить на неё больше времени, чем уже потратил. Мы нашли нашу мать. Мы знаем правду. Этого достаточно».
Грант помолчал. Потом кивнул.
«Ты прав. Но я всё равно не собираюсь больше с ней общаться».
«И я».
Мы обнялись — крепко, как в детстве, когда прятались от Гвендолин в шкафу и шептались о том, как вырастем и уедем отсюда навсегда. Тогда это казалось мечтой. Теперь это стало реальностью.
Прошло ещё полгода. Я восстановил свидетельство о рождении — в графе «мать» теперь стояло имя Эмилии Роуз Харт. Я сделал копию и повесил её в рамке над своим рабочим столом. Каждый раз, когда я сажусь рисовать, я смотрю на неё и чувствую, что она рядом.
Гвендолин я больше не видел. Она переехала — куда, я не знаю и не хочу знать. Бабушка Опал иногда звонит мне, и мы разговариваем. Она просит прощения за свою дочь, хотя я говорю ей, что она ни в чём не виновата. Она просто оказалась в неправильное время в неправильном месте.
Иногда я приезжаю на кладбище Святой Марии. Я сажусь у могилы Эмилии и рассказываю ей о своей жизни. О том, что я наконец-то счастлив. О том, что я больше не чувствую себя обузой. О том, что я знаю: она любила меня. И этого достаточно.
Иногда я думаю о том, что было бы, если бы Гвендолин сказала нам правду с самого начала. Если бы мы знали, что наша мать умерла, а не бросила нас. Если бы мы могли гордиться ею, а не стыдиться. Если бы мы могли любить её, а не гадать, почему она нас не хотела.
Но потом я понимаю: прошлое не изменить. Можно только жить дальше. И я живу. С правдой. С любовью. С памятью о женщине по имени Эмилия, которая отдала всё, чтобы её мальчики были в безопасности.
И это — лучшая месть, которую я могу придумать.
КОНЕЦ
