Я узнала человека, стоявшего рядом с моим мужем

Я узнала человека, стоявшего рядом с моим мужем, не сразу. Сначала взгляд зацепился за знакомый наклон головы, за тонкие пальцы, которыми незнакомец придерживал дверцу машины, за то, как Элиам, слушая его, чуть опускал подбородок. Потом человек повернулся к свету, и все сомнения исчезли.

Моя мать.

Я не закричала. Не расплакалась. Даже не пошевелилась.

Словно кто-то вынул из моего тела все внутренние механизмы, оставив меня сидеть за рулём неподвижной оболочкой. Мать стояла возле кирпичного здания в своём светлом пальто, которое я подарила ей на прошлое Рождество. На её лице было выражение, которого я не видела уже много лет: спокойная сосредоточенность человека, занятого делом, не предназначенным для посторонних глаз.

Элиам что-то сказал ей. Она покачала головой, затем осторожно коснулась его локтя.

Этот жест был слишком привычным.

Мать всегда так прикасалась к людям, когда хотела их успокоить. В детстве она точно так же удерживала меня за руку перед кабинетом стоматолога. Когда умер отец, она коснулась моего локтя на кладбище и сказала, что теперь мы должны научиться жить без вопросов, на которые никто не ответит.

Я тогда ей поверила.

Теперь мне вдруг захотелось узнать, сколько ещё в моей жизни было вещей, которые я принимала на веру только потому, что они исходили от неё.

Я достала телефон и сделала несколько снимков. Пальцы дрожали, изображение расплывалось, и на первом снимке лица обоих оказались размытыми. На втором мать смотрела прямо на Элиама. На третьем он улыбался.

Я не помнила, когда в последний раз он так улыбался мне.

Они направились к соседней улице. Я завела двигатель, но не тронулась с места. Мне казалось, что если я сейчас последую за ними, то переступлю какую-то невидимую черту, после которой уже не смогу вернуться к прежней жизни.

Хотя, если быть честной, прежней жизни, вероятно, больше не существовало.

Через несколько минут я заметила, что мать осталась одна. Элиам исчез за углом здания. Она посмотрела на часы, поправила сумку и достала из кармана небольшой конверт.

Сначала я решила, что это обычное письмо.

Затем она прижала его к груди, будто боялась, что бумага может выскользнуть из рук и открыть окружающим нечто постыдное.

Я завела машину и уехала.

Весь путь домой я пыталась подобрать объяснение, которое не разрушило бы меня окончательно. Возможно, мать помогала Элиаму с каким-то делом. Возможно, у неё возникли финансовые трудности. Возможно, они готовили мне сюрприз.

Последняя мысль оказалась настолько нелепой, что я почти рассмеялась.

В одиннадцать лет брака сюрпризы обычно пахнут ванилью, звучат как неловкое поздравление и заканчиваются букетом цветов. Они не требуют отпусков, выдуманных совещаний и встреч в зданиях, о существовании которых жена не должна знать.

Но больше всего меня пугала не сама встреча.

Меня пугало то, что мать не выглядела удивлённой.

Она не оправдывалась перед Элиамом, не оглядывалась по сторонам, не пыталась скрыть лицо. Она разговаривала с ним так, словно у них существовал общий язык, сформировавшийся задолго до того, как я заметила первую ложь.

И я не знала, когда они успели его выучить.

В тот вечер я приготовила ужин, как обычно.

Нарезала овощи, поставила на плиту кастрюлю, достала из холодильника бутылку воды. В доме всё сохраняло прежний порядок, и именно это казалось оскорбительным. Часы продолжали отсчитывать секунды. Стиральная машина тихо гудела в ванной. За окном сосед поливал свои растения.

Мир не собирался останавливаться ради моего прозрения.

Элиам вернулся в половине седьмого. Поставил ноутбук на столик в прихожей, поцеловал меня в висок и пожаловался на пробки.

— Ты выглядишь уставшей, — заметил он.

— Плохо спала.

Он задержал на мне взгляд.

— Опять голова болит?

— Нет. Просто много думаю.

Он снял часы, положил их рядом с ключами и прошёл на кухню. Я наблюдала за его руками. Одиннадцать лет я знала эти руки: как они держат чашку, как поправляют воротник рубашки, как беспокойно постукивают пальцами по столу, когда он пытается вспомнить чьё-то имя.

Я знала даже маленькую белую отметину у основания большого пальца — след от разбитого бокала, который он сам убирал в первую годовщину нашей свадьбы.

Но я никогда не задумывалась, насколько мало человек открывает о себе через привычные жесты.

— Кстати, — сказала я, ставя перед ним тарелку, — сегодня я заезжала к тебе в офис.

Он перестал жевать.

Всего на секунду.

Затем поднял глаза.

— Зачем?

Вопрос прозвучал слишком быстро.

— Ты забыл лекарства. Я хотела завезти их.

— А, точно. Совсем вылетело из головы.

— Тебя не оказалось на месте.

Он взял стакан и отпил воды.

— Я же говорил, что сегодня встречаюсь с клиентом за пределами офиса.

— Ты говорил о совещании.

— Одно другому не мешает.

Я посмотрела на него. Он смотрел на тарелку.

— Администратор сказала, что ты в отпуске.

На этот раз он не потянулся за стаканом. Его пальцы замерли возле вилки, а затем медленно сомкнулись вокруг её ручки.

— Кто тебе это сказал?

Не «почему она так решила?».

Не «вероятно, произошло недоразумение».

Именно: кто.

Я почувствовала, как внутри меня что-то осторожно расправляется. Страх ещё оставался, но рядом с ним возникло другое чувство — почти холодное удовлетворение человека, который наконец увидел край спрятанной под ковром нити.

— Администратор. Она посмотрела в компьютер.

Элиам отложил вилку.

— Я собирался тебе объяснить.

Я чуть не улыбнулась. Эта фраза всегда поражала меня своей способностью превращать ложь в обещание, а молчание — в благородное намерение.

— Когда?

Он потёр переносицу.

— Есть вещи, которые я пока не могу обсуждать.

— Например, встречи с моей матерью?

Его лицо изменилось.

Не резко. Не так, как меняется лицо человека, пойманного на очевидной лжи. Скорее, будто в глубине его взгляда закрылась дверь, которую я раньше не замечала.

— Ты следила за мной?

— Да.

Он откинулся на спинку стула и несколько секунд смотрел в сторону окна.

Я ждала возмущения. Упрёков. Разговора о доверии, которое я нарушила, тайно следуя за собственным мужем.

Но он ничего этого не сказал.

— Ты видела, как она отдала мне конверт? — спросил он наконец.

Я почувствовала, как похолодели ладони.

— Значит, конверт действительно предназначался тебе.

— Да.

— Что в нём?

Он провёл рукой по лицу.

— Документы.

— Какие документы?

— Те, которые твоя мать хранила одиннадцать лет.

Я не сразу поняла смысл этих слов. Они легли между нами, как предмет, который невозможно ни поднять, ни обойти.

— Одиннадцать лет?

Элиам кивнул.

— Она попросила меня помочь ей разобраться с ними. Несколько дней назад.

Я медленно выпрямилась.

— Ты хочешь сказать, что познакомился с моей матерью только несколько дней назад?

Он посмотрел на меня, и в этом взгляде было столько усталости, что на мгновение я почти пожалела его.

Почти.

— Нет, — ответил он. — Мы знакомы гораздо дольше.

Мне показалось, что я ослышалась.

— Насколько дольше?

Он не ответил сразу. Потом произнёс:

— С того времени, когда мы с тобой ещё не были женаты.

Я вспомнила нашу первую встречу. Неловкий разговор в книжном магазине. Его смех, когда я перепутала имена двух писателей. Первое свидание в кафе, где музыка была слишком громкой, а кофе — слишком горьким. Я вспомнила, как мать впервые увидела его и после ужина попросила задержаться на кухне.

Тогда она сказала, что он кажется ей хорошим человеком.

Но на следующий день, когда мы остались одни, она спросила, уверенна ли я в своём выборе.

Я решила, что она просто боится потерять дочь.

— Почему ты никогда не рассказывал мне об этом?

— Потому что обещал ей.

— Что именно?

Он сжал ладони на столе.

— Что не стану вмешиваться, пока она сама не решит тебе всё рассказать.

Я почувствовала, как меня начинает раздражать его спокойствие. Он говорил так, словно всё это время нёс тяжёлую, но достойную ношу. Словно у него было право решать, сколько правды мне полагается.

— Ты лгал мне каждый день, Элиам.

— Да.

Его согласие оказалось хуже оправданий.

— Ты уходил из дома, изображал, что едешь на работу, возвращался и рассказывал мне выдуманные истории. Ты понимал, что я тебе верю?

— Понимал.

— И всё равно продолжал.

Он опустил глаза.

— Да.

Я встала из-за стола. Мне хотелось разбить что-нибудь, но я не сделала этого. Не потому, что была спокойна. Просто не хотела оставлять после себя осколки, которые потом пришлось бы собирать мне же.

— Я хочу знать, что находится в этих документах.

— Я не могу показать их без её разрешения.

— Ты уже показал мне, насколько ценишь обещания, данные моей матери, выше обещаний, данных жене.

Он вздрогнул, словно я коснулась места, которое он тщательно прятал.

— Это не совсем так.

— Тогда объясни.

Он открыл рот, но не произнёс ни слова.

И впервые за весь вечер его молчание показалось мне не способом уклониться от ответа, а настоящим страхом.

На следующее утро я позвонила матери.

Она ответила после второго гудка.

— Доброе утро, дорогая.

Её голос звучал совершенно обычно. Я почти физически ощутила, как она накрывает ложью то пространство, которое ещё вчера казалось мне безопасным.

— Нам нужно поговорить.

На другом конце возникла пауза.

— Что случилось?

— Я видела вас с Элиамом.

Мать ничего не ответила.

Я услышала тихий звук — возможно, она поставила чашку на блюдце. В детстве этот звук всегда означал, что разговор переходит в серьёзную часть. Мать никогда не произносила важных слов, держа чашку в руках. Она словно боялась, что вместе с фарфором уронит и собственную выдержку.

— Где ты нас видела? — спросила она.

— Это действительно важно?

— Да.

— У кирпичного здания на улице Вересковой.

Ещё одна пауза.

— Понятно.

Я закрыла глаза.

— Нет, мама. Тебе понятно. А мне — нет. Почему ты встречаешься с моим мужем тайком? Почему он врёт мне о работе? И что ты скрываешь одиннадцать лет?

Она тяжело выдохнула.

— Ты не должна была узнать об этом так.

Я почувствовала, как что-то внутри меня оборвалось.

— Значит, всё правда.

— Не всё так, как ты думаешь.

Я усмехнулась. Эта фраза, казалось, стала семейным наследством, которое передавалось от одного человека к другому вместе с цветом глаз и формой подбородка.

— Тогда скажи, как всё на самом деле.

— Я не могу объяснить тебе это по телефону.

— Ты можешь объяснить мне это где угодно. Вопрос только в том, хочешь ли ты.

Мать замолчала. Я представляла её на кухне: волосы собраны на затылке, рядом лежит раскрытая газета, на плите остывает чайник. Всё как обычно. И всё же теперь мне казалось, что за привычными предметами скрывается ещё одна комната, в которую меня никогда не приглашали.

— Приезжай ко мне сегодня вечером, — сказала она наконец. — Одна.

— Почему одна?

— Потому что я хочу рассказать тебе правду, а не обсуждать её с Элиамом.

Я почувствовала, как у меня напряглись плечи.

— Вы оба уже достаточно долго обсуждали мою жизнь без меня.

— Я знаю.

В её голосе появилось нечто, чего я не ожидала услышать: не раскаяние, а усталость, словно она годами держала закрытой дверь, за которой медленно скапливался воздух, и теперь боялась не того, что я войду, а того, что он вырвется наружу.

— В семь часов, — сказала она. — И, пожалуйста, не опаздывай.

Связь оборвалась.

Я ещё долго держала телефон у уха.

Впервые за одиннадцать лет я поняла, что могу бояться собственной матери. Не её гнева, не её осуждения, не того, что она перестанет со мной разговаривать. Я боялась услышать от неё историю, после которой все мои воспоминания останутся на месте, но перестанут означать то, что означали прежде.

Мать жила в том же доме, где я выросла. Небольшая квартира на третьем этаже, узкий коридор, книжные полки вдоль стены, фотографии в деревянных рамках. В прихожей до сих пор висело зеркало, в котором я когда-то поправляла волосы перед школьными танцами.

Я остановилась перед ним.

На фотографии, прикреплённой к его нижнему углу, мы с матерью стояли на морском берегу. Мне было семнадцать. Ветер раздувал мою юбку, мать смеялась, придерживая волосы. Я помнила тот день до мелочей: соль на губах, горячий песок под ступнями, её ладонь на моём плече.

Я всегда считала этот снимок одним из самых счастливых воспоминаний нашей семьи.

Теперь я заметила, что на заднем плане, далеко у кромки воды, стоит мужчина.

Его лицо было почти неразличимо, но фигура казалась знакомой.

Я приблизилась к фотографии.

Мужчина был в светлой рубашке, с закатанными рукавами. Он держал в руках обувь и смотрел в нашу сторону.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы узнать его.

Мой отец.

Он умер за два года до того, как был сделан этот снимок.

По крайней мере, так мне всегда говорили.

— Ты наконец заметила, — раздался голос матери.

Я обернулась.

Она стояла в дверях гостиной, опираясь рукой о косяк. На ней не было привычных украшений, волосы оставались распущенными, а лицо казалось старше, чем утром. Не на несколько лет — на целую жизнь, которую человек проживает за один вечер.

— Это невозможно, — прошептала я.

— Нет, дорогая. Это просто то, о чём тебе никогда не рассказывали.

Я сняла фотографию со стены. Пальцы нащупали на обороте тонкую бумажную полоску, приклеенную пожелтевшим скотчем. Я перевернула снимок.

На обороте стояла дата.

Тот самый день, когда мы с матерью ездили к морю.

Под датой было написано отцовским почерком:

«Если она когда-нибудь спросит, скажи ей, что я не уходил».

Я перечитала фразу.

Потом ещё раз.

— Что это значит?

Мать подошла ближе, но не попыталась забрать фотографию. Она смотрела на неё так, словно видела не бумагу, а окно в дом, из которого давно уехала и куда теперь боялась вернуться.

— Твой отец не умер тогда, когда ты думаешь.

Я почувствовала, как стены квартиры отдаляются от меня.

— Ты сказала, что он погиб в аварии.

— Я знаю.

— Ты показывала мне свидетельство о смерти.

— Да.

— Ты ездила на его могилу.

— Да.

Каждый ответ был коротким, почти бесстрастным. И каждый отнимал у меня ещё одну часть прошлого.

Я опустилась на край стула.

— Значит, все эти годы…

— Все эти годы я пыталась сохранить для тебя ту жизнь, которую ты знала.

— Ты не сохраняла мою жизнь. Ты придумывала её за меня.

Мать закрыла глаза.

— Возможно.

Это признание не принесло облегчения. Напротив, оно оставило меня наедине с чем-то гораздо более тяжёлым, чем гнев: с пониманием, что человек, которого я любила больше всех на свете, действительно считал свою ложь формой заботы.

— Где он сейчас? — спросила я.

— Не знаю.

— А Элиам знает?

Мать медленно покачала головой.

— Нет. Элиам помогает мне найти документы, которые могут объяснить, почему твой отец исчез. Он согласился не рассказывать тебе до тех пор, пока у нас не будет уверенности в том, что произошло.

— Какой ещё уверенности? Он жив или нет?

— Я не знаю, жив ли он сейчас.

Впервые в её голосе появилась трещина.

— Но одиннадцать лет назад я получила от него письмо. В нём было сказано, что он должен исчезнуть, что мне нельзя обращаться в полицию и что я должна сделать всё возможное, чтобы ты никогда не стала искать его.

Я смотрела на неё, пытаясь представить отца — человека, которого помнила по редким фотографиям и нескольким детским снам. В моей памяти он всегда был тихим, внимательным, немного отстранённым. Он умел чинить сломанные вещи и никогда не повышал голос. Когда я плакала, он садился рядом и ждал, пока я сама захочу рассказать, что произошло.

Теперь я не знала, принадлежали ли эти воспоминания человеку, которого я действительно знала, или тому, кого мне разрешили помнить.

— Почему ты не показала письмо?

— Потому что в нём была ещё одна просьба.

Мать подошла к книжному шкафу, вытащила с нижней полки старую папку и положила её на стол.

— Он просил меня никому не рассказывать о существовании твоего брата.

Я подняла голову.

Сначала слова не сложились в смысл. Они прозвучали как фраза на незнакомом языке, отдельные звуки которого можно различить, но невозможно понять.

— Моего кого?

Мать не отвела взгляда.

— У тебя был брат. Старше тебя на три года.

Я медленно покачала головой.

— Нет.

— Его звали Марк.

— Нет, мама.

— Он родился раньше тебя. И до твоего появления мы все жили вместе.

Я встала так резко, что стул отодвинулся и ударился о стену.

— Ты бы не могла скрыть от меня брата. Это невозможно. Я помню детство.

— Ты помнишь то детство, которое у тебя осталось.

— Что это значит?

Мать открыла папку.

Внутри лежали медицинские документы, старые письма, несколько конвертов и детский рисунок, сложенный вчетверо. На листе были изображены четыре фигуры: мужчина, женщина и двое детей. У одной из фигур была нарисована смешная оранжевая шляпа. Внизу неровными буквами было написано: «Наша семья».

Я узнала почерк.

Мой.

— Ты нарисовала это в семь лет, — сказала мать. — За несколько месяцев до исчезновения отца.

Я провела пальцем по бумаге.

— Почему я ничего не помню?

— Потому что после того, что случилось, ты очень долго не могла спать. Ты боялась оставаться одна, задавала вопросы, на которые я не умела отвечать. Врачи советовали не заставлять тебя возвращаться к тому, что причиняло боль. Со временем ты перестала спрашивать.

— А Марк?

Мать села напротив меня.

— Он исчез в тот же день, когда пропал твой отец.

Я не сразу заметила, что плачу. Слёзы не текли ручьями, не вызывали всхлипов. Они просто собирались в уголках глаз, словно тело пыталось избавиться от правды самым бесшумным способом.

— Ты говорила, что я была единственным ребёнком.

— Я знаю.

— Ты говорила, что отец умер.

— Я знаю.

— И ты позволила мне выйти замуж за человека, который помогал тебе скрывать всё это.

— Элиам не знал о Марке, пока мы не нашли первое письмо. Он узнал об этом недавно.

— А о том, что отец жив?

Мать долго молчала.

— Я никогда не говорила, что он жив.

— Ты позволила мне поверить, что он умер.

Она опустила голову.

— Да.

Я закрыла папку.

Мне хотелось ненавидеть её. Это было бы просто: ненависть дала бы всему форму, определила бы виновных и невиновных, расставила бы людей по разные стороны невидимой черты.

Но передо мной сидела не чужая женщина. Передо мной была мать, которая когда-то держала меня на руках, учила завязывать шнурки, прикладывала прохладную ладонь к моему лбу во время болезни. Я не могла отменить любовь к ней, даже если больше не могла доверять ей.

И от этого становилось ещё больнее.

— Что ты собираешься делать теперь? — спросила она.

Я подняла на неё глаза.

— Впервые в жизни я собираюсь сама решать, что мне нужно знать.

Она кивнула, словно именно этого ответа боялась и ждала одновременно.

Я взяла папку.

— Я заберу это.

— Конечно.

— И больше не проси меня ничего скрывать от Элиама.

Мать не ответила.

Я направилась к двери. Уже взявшись за ручку, остановилась.

— Ты сказала, что у меня был брат. Но в письме отец просил скрыть его существование. Почему?

Мать медленно подняла голову.

В её взгляде появилось выражение, которого я не могла истолковать. Не испуг, не сожаление — скорее, внезапное осознание того, что однажды произнесённая правда больше не принадлежит тому, кто её произнёс.

— Потому что Марк не исчез вместе с ним, — сказала она.

Я не шевельнулась.

— Что?

Мать посмотрела на фотографию, которую я всё ещё держала в руке.

— Твой брат остался здесь. В этом городе. И все эти годы он жил совсем рядом с тобой.

Я вернулась домой поздно.

Элиам ждал меня на кухне. Перед ним стояла чашка нетронутого чая, а рядом лежал его телефон. Когда я вошла, он сразу поднялся.

— Ты знаешь, — сказал он.

Это был не вопрос.

Я положила папку на стол.

— Теперь знаю часть.

Он посмотрел на неё и побледнел.

— Она показала тебе документы?

— Некоторые.

— И рассказала о Марке?

Я замерла.

— Ты знал его имя?

Элиам отвёл взгляд.

И в этот момент я поняла, что мать рассказала мне не всю правду.

— Элиам, — произнесла я медленно. — Что ты знаешь о моём брате?

Он сел. Несколько секунд его пальцы лежали на столе, неподвижные, словно он пытался удержать ими какую-то мысль, которая уже выскользнула из его сознания.

— Я знаю, что он жив.

Мне стало трудно дышать.

— Откуда?

— Потому что три недели назад мне пришло письмо.

Он достал из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги и протянул мне.

На конверте не было обратного адреса. Только моё имя, написанное незнакомым почерком.

Я развернула письмо.

Внутри находились всего две строки.

«Ты всю жизнь искала правду о человеке, который тебя оставил.

Но ты никогда не спрашивала себя, почему он оставил именно тебя».

Ниже стояла подпись.

Марк.

Я перечитала её несколько раз, словно имя могло измениться, если смотреть достаточно долго.

— Почему ты не показал мне это сразу?

Элиам молчал.

— Ты встречался с моей матерью, потому что искал Марка?

— Да.

— И всё это время знал, что мой брат жив?

— Я подозревал. До письма не был уверен.

— А теперь?

Он поднял на меня глаза.

— Теперь я знаю, что он следит за нами.

Я почувствовала, как по спине пробежал холод.

— Что значит — следит?

Элиам не ответил. Вместо этого он взял телефон, открыл фотографию и положил передо мной.

На снимке была наша дверь.

Точнее, дверь нашего дома, снятая с противоположной стороны улицы. Снимок был сделан ночью. В окне гостиной горел свет, а за стеклом виднелась моя фигура — я сидела на диване с книгой в руках.

На обратной стороне фотографии было написано:

«Я помню тебя лучше, чем ты помнишь меня».

Я долго смотрела на собственное изображение.

Потом медленно подняла голову.

— Когда это было сделано?

— В прошлую пятницу.

В прошлую пятницу я весь вечер провела дома. Элиам вернулся поздно и сказал, что задержался на совещании. Мы ужинали, смотрели старый фильм, спорили о концовке. Перед сном он поцеловал меня и спросил, не хочу ли я съездить к матери на выходных.

Я вспомнила, что тогда он выглядел особенно задумчивым.

— Ты видел Марка? — спросила я.

Элиам покачал головой.

— Нет.

— Тогда почему ты уверен, что он следит за нами?

Он посмотрел на фотографию, потом на папку.

— Потому что сегодня утром он оставил мне ещё кое-что.

Элиам достал из кармана маленький ключ. Старый, потемневший, с круглой головкой и тонкой насечкой у основания.

Я узнала его.

Не потому, что когда-либо видела этот ключ раньше, а потому, что внезапно вспомнила предмет, который много лет считала частью бессмысленного детского сна: деревянную шкатулку, стоявшую на верхней полке отцовского шкафа. Мне запрещали к ней прикасаться. Однажды я всё-таки попыталась открыть её, но замок не поддался. Отец заметил это и сказал, что некоторые вещи должны оставаться закрытыми, пока человек не научится задавать правильные вопросы.

После его исчезновения шкатулка пропала.

Я посмотрела на ключ.

— Где ты его взял?

— Он лежал в конверте вместе с письмом.

— И что он открывает?

Элиам покачал головой.

— Не знаю.

Я села напротив него. За окном ветер медленно качал ветви дерева, и их тени скользили по стене, словно кто-то пытался войти в комнату, не решаясь постучать.

Я подумала о матери, о человеке на старой фотографии, о брате, которого, возможно, помнила только какая-то забытая часть моего сознания.

А затем мне пришла в голову мысль, от которой все остальные подозрения вдруг показались незначительными.

— Элиам, — сказала я. — Если Марк знал, где мы живём, если он мог фотографировать меня через окно, если он знал, когда ты возвращаешься домой…

Я замолчала.

Элиам смотрел на меня, не двигаясь.

— Что? — спросил он.

Я медленно повернула фотографию лицом вниз.

— Почему он написал тебе, а не мне?

Впервые за всё время нашего разговора мой муж не попытался ответить.

Он просто сидел напротив меня, и в его молчании я услышала нечто гораздо более страшное, чем признание во лжи.

Он уже знал ответ.

И всё это время боялся, что я тоже его вспомню.