Торговый центр гудел, как огромный улей.

Торговый центр гудел, как огромный улей. Субботний день — худшее время для походов по магазинам, но мой отец всегда любил оживлённые места. Даже в девяносто два года он упрямо отказывался превращаться в старика, который сидит дома у телевизора, пьёт чай и ждёт очередного визита родственников. Нет, отец предпочитал движение, шум, людей и возможность наблюдать за жизнью.

— Если уж стареть, — говорил он, — то среди живых, а не среди лекарств.

Именно поэтому тем утром он сам настоял на поездке в торговый центр.

— Мне нужны новые ботинки, — объявил он по телефону таким тоном, будто речь шла о военной операции. — Эти разваливаются.

— Пап, им всего год.

— Вот именно. Раньше обувь служила десять лет. Сейчас всё делают из картона и жвачки.

Я засмеялся. Этот разговор был привычным ритуалом. Любая современная вещь автоматически становилась хуже той, что существовала в его молодости.

Когда я заехал за ним, отец уже ждал у подъезда. В длинном сером пальто, в кепке, которую носил последние лет двадцать, и с неизменной тростью. Трость, впрочем, была скорее элементом стиля. Иногда мне казалось, что он использует её только для того, чтобы выглядеть более внушительно.

Он сел в машину, захлопнул дверь и сразу спросил:

— Ну что, бензин хоть есть? А то нынешние машины только выглядят красиво.

— Есть бензин, пап.

— Уже хорошо. Значит, доедем.

Пока мы ехали, он комментировал всё подряд: новые дома, светофоры, рекламу, моду прохожих.

— Посмотри на этого парня! — фыркнул он на очередном перекрёстке. — Штаны рваные. И ведь заплатил за них, наверное, больше, чем я за костюм на свадьбу.

— Сейчас так модно.

— Модно ходить как после драки с собакой?

Я только улыбнулся. С возрастом отец стал ещё язвительнее, но при этом в нём не было злобы. Скорее, любопытство человека, который прожил слишком долго и теперь наблюдает за миром, как за бесконечным спектаклем.

В торговом центре нас сразу накрыл поток музыки, голосов и запахов еды. Дети бегали между витринами, подростки фотографировались у декоративного фонтана, кто-то спорил возле магазина техники.

Отец остановился у входа и огляделся.

— Ну и муравейник.

— Передумал?

— Ещё чего. Пошли искать обувь.

Мы заходили в один магазин за другим. Отец примерял ботинки с видом короля, оценивающего лошадей перед битвой.

— Жмут.

— Скользкие.

— Тяжёлые.

— Похожи на калоши.

Продавцы держались стойко, хотя я видел по их лицам, что они начинают уставать. Особенно одна девушка лет двадцати, которая принесла ему уже шестую пару.

— А эти как вам?

Отец встал, прошёлся, остановился и посмотрел на неё поверх очков.

— Девушка, а вы сами бы в таких ходили?

Она растерялась.

— Ну… наверное…

— Вот и я не стал бы.

Я едва сдерживал смех.

В конце концов он всё же выбрал тёмно-коричневые ботинки. Классические, тяжёлые, почти неубиваемые.

— Вот это обувь, — удовлетворённо сказал он. — В таких можно и внуков пережить.

— Оптимистично.

— Реалистично.

После покупок мы направились в фуд-корт. Я предложил ресторан с нормальной едой, но отец захотел именно туда.

— Хочу посмотреть на людей, — объяснил он.

Мы взяли подносы: ему — суп и картошку с котлетой, мне — кофе и бургер. Нашли свободный столик возле окна.

Отец ел медленно, с достоинством, будто находился не в шумном торговом центре, а в хорошем ресторане. Он никогда не спешил за столом.

В какой-то момент я заметил, что его внимание переключилось на соседний столик.

Там сидел подросток лет семнадцати. Высокий, худой, в мешковатой куртке. Но главным были волосы.

Яркие, невероятные, будто кто-то опрокинул ему на голову коробку с красками.

Зелёные пряди торчали вверх, красные свисали на лоб, синие и оранжевые перемешивались между собой. Волосы были поставлены шипами, как у персонажа из старого мультфильма.

Отец смотрел на него внимательно и совершенно не скрываясь.

Парень сначала не замечал. Потом поднял глаза и встретился с ним взглядом.

Отец не отвернулся.

Подросток снова уткнулся в телефон.

Через минуту поднял голову ещё раз.

И снова увидел, что старик на него смотрит.

Я почувствовал приближение беды.

— Пап…

— Что?

— Не пялься так.

— Я не пялюсь. Я изучаю.

— Это называется «пялиться».

— Хм.

Но взгляд не отвёл.

Парень начал заметно раздражаться. Он ёрзал на стуле, шептался со своей подругой, несколько раз демонстративно закатывал глаза.

Я уже знал этот взгляд отца. Так он смотрел на необычные вещи: старые автомобили, странные архитектурные решения, людей в экстравагантной одежде.

Не осуждая.

Просто внимательно.

Словно пытался понять, как всё это вообще появилось на свет.

Подросток снова поднял голову.

Отец продолжал смотреть.

Наконец парень резко отодвинул стул и повернулся к нам.

— Чего уставился, дед?

Несколько человек за соседними столиками тут же насторожились. Такие сцены всегда притягивают внимание.

Я внутренне застонал.

Отец спокойно поднял глаза.

— Смотрю.

— Никогда не видел цветных волос?

— Видел.

— Тогда в чём проблема?

Отец пожал плечами.

— Ни в чём.

Но парень уже завёлся.

Возможно, ему хотелось показать характер перед друзьями. Возможно, он просто устал от взглядов окружающих. В конце концов, люди действительно таращились на него почти весь день.

Он усмехнулся и сказал громче:

— Что, старик, никогда не делал ничего сумасшедшего в своей жизни?

Я чуть не подавился кофе.

Потому что слишком хорошо знал отца.

В молодости он был кем угодно, только не скучным человеком.

Но парень этого, конечно, не знал.

Он видел перед собой лишь очень старого мужчину в пальто и кепке.

Седого.

Спокойного.

С тростью.

И, вероятно, решил, что перед ним типичный дедушка из прошлого века.

Я быстро засунул в рот остаток картошки, чтобы не расхохотаться в самый неподходящий момент.

Отец медленно промокнул губы салфеткой.

Посмотрел на подростка.

И совершенно невозмутимо произнёс:

— Был один случай. В сорок девятом году я напился рома на Кубе и переспал с попугаем.

Фуд-корт словно замер.

Подросток моргнул.

Я тоже.

Хотя слышал эту историю раньше — или, по крайней мере, её вариации.

Отец продолжил тем же спокойным тоном:

— Вот сижу теперь и думаю… не ты ли мой сын.

На секунду воцарилась абсолютная тишина.

А потом я согнулся пополам от смеха.

Я смеялся так сильно, что у меня потекли слёзы. За соседними столиками люди начали хохотать тоже. Какая-то женщина прикрыла рот рукой. Мужчина с подносом едва не уронил напиток.

Подросток стоял красный как помидор.

Его друзья сначала ошарашенно молчали, а потом один из них заржал так громко, что чуть не свалился со стула.

Сам парень пытался сохранить достоинство, но это было невозможно.

Даже он в конце концов фыркнул и покачал головой.

— Это было… жёстко, дед.

— Ты первый начал, — спокойно заметил отец.

Парень усмехнулся.

— Ладно. Заслужил.

Он сел обратно за столик, всё ещё смеясь.

А отец как ни в чём не бывало вернулся к своей картошке.

Я вытер глаза.

— Пап…

— Что?

— Ты невыносим.

— Зато весело.

— Ты видел его лицо?

— Видел. Хороший парень.

— Хороший?

— Конечно. Не обиделся, не нагрубил после шутки. Значит, нормальный.

Я покачал головой.

— Откуда ты вообще берёшь эти фразы?

Отец невинно посмотрел на меня.

— Жизненный опыт.

— И всё-таки, пожалуйста, никогда больше не говори людям, что спал с попугаем.

— Почему? История проверенная временем.

— Именно это меня и пугает.

Он усмехнулся.

Несколько минут мы ели молча. Потом отец вдруг сказал:

— Знаешь, я люблю молодых.

— Да?

— Конечно. Они смешные. Думают, что придумали бунт.

Я отпил кофе.

— А вы не думали так же?

Он кивнул.

— Думали. Каждый думает, что его поколение первое сошло с ума.

Он задумчиво посмотрел в сторону подростков.

— Когда мне было семнадцать, я отрастил волосы до плеч. Мой отец чуть инфаркт не получил.

— Серьёзно?

— Конечно.

— Никогда тебя таким не представлял.

— А зря. Я был красавцем.

— Есть доказательства?

— Фотографии были. Твоя мать их спрятала.

— Почему?

— Потому что на одной из них я стою на мотоцикле в одних сапогах.

Я поперхнулся.

— Что?!

Отец невозмутимо доел картошку.

— Молодость.

Я смотрел на него и снова поражался этой странной вещи: сколько бы лет человеку ни было, внутри него всё равно живут все предыдущие версии самого себя.

В моём отце одновременно существовали девяностодвухлетний старик, молодой солдат, парень с мотоциклом, влюблённый муж, строгий отец и тот самый мальчишка, который когда-то доводил до бешенства собственных родителей.

Просто большинство людей забывают об этом.

А он — нет.

Подросток с цветными волосами вдруг подошёл к нашему столику.

— Слушай… дед.

— М?

— А как тебя зовут?

— Виктор.

— А меня Артём.

Отец кивнул.

— Приятно познакомиться, сын попугая.

Парень расхохотался.

— Это теперь навсегда ко мне прилипнет.

— Возможно.

Артём помедлил.

— Извини, что нагрубил.

— Бывает.

— Просто все постоянно смотрят.

Отец пожал плечами.

— Если красишь волосы в цвета светофора, люди будут смотреть.

Парень снова засмеялся.

— Наверное.

— Но знаешь что?

— Что?

— Если уж делаешь что-то необычное, делай уверенно. Иначе зачем вообще начинать?

Артём задумался.

— Неплохой совет.

— Бесплатный.

— Это редкость сейчас.

Парень ещё немного постоял рядом, потом кивнул нам и ушёл к друзьям.

Отец проводил его взглядом.

— Хороший парень, — повторил он.

— Ты уже говорил.

— Всё равно хороший.

Мы посидели ещё немного. Я наблюдал, как люди вокруг живут своей жизнью: смеются, спорят, спешат, фотографируются, едят слишком дорогой фастфуд.

Отец неожиданно спросил:

— Ты боишься старости?

Вопрос застал меня врасплох.

— Не знаю. Наверное, да.

Он кивнул.

— Все боятся.

— А ты?

— Иногда.

— Правда?

— Конечно. Я же не идиот.

Он откинулся на спинку стула.

— Старость — странная штука. Внутри ты всё тот же. А тело начинает вести себя как чужое.

Я молчал.

— Самое обидное, — продолжил он, — люди начинают смотреть сквозь тебя. Будто ты уже наполовину исчез.

Он говорил спокойно, без жалости к себе.

Просто констатировал факт.

— Поэтому я люблю выходить в люди. Тут хотя бы жизнь вокруг шумит.

Я посмотрел на него внимательнее.

На морщины.

На руки с выступающими венами.

На старую кепку.

И вдруг очень ясно понял одну вещь: я всегда воспринимал отца как нечто постоянное. Как будто он существовал вне времени.

Но это было не так.

Время медленно забирало его.

И от этого внезапно стало тяжело.

Наверное, он заметил выражение моего лица, потому что тут же ткнул меня пальцем в плечо.

— Только не начинай смотреть на меня как на умирающего мудреца.

— Я не…

— Начинаешь.

— Немного.

— Прекрати. Я ещё переживу твой ужасный музыкальный вкус.

— У меня нормальный вкус.

— Ты слушаешь человека, который поёт так, будто его душат.

— Это рок.

— Это астма.

Я рассмеялся.

И напряжение исчезло.

Вот так всегда.

Он умел разрушать тяжёлые моменты одной фразой.

Мы встали из-за стола и направились к выходу.

По дороге отец внезапно остановился возле витрины магазина электроники. На экране огромного телевизора крутили музыкальный клип — яркий, шумный, безумный.

— Что это такое? — спросил он.

— Понятия не имею.

— Похоже на сон человека с температурой.

Мы пошли дальше.

Возле эскалатора нас снова окликнули.

Это был Артём.

— Эй, Виктор!

Отец обернулся.

Парень улыбался.

— Классные ботинки.

Отец важно кивнул.

— Спасибо.

— Береги себя, дед.

— Ты тоже. И попугаев избегай.

Артём согнулся от смеха, а его друзья снова заржали.

Мы вышли на парковку.

На улице уже начинало темнеть. Воздух был прохладным, пахло дождём.

Пока я убирал пакеты в багажник, отец медленно сел в машину.

Некоторое время мы ехали молча.

Потом он вдруг сказал:

— Знаешь, что самое смешное?

— Что?

— Я ведь действительно был на Кубе.

— Только не говори…

— Нет, до попугая дело не дошло.

— Слава богу.

— Но ром был отличный.

Я покачал головой.

— Мама бы тебя убила.

— Поэтому я женился на ней, а не на попугае.

Я снова рассмеялся.

Когда мы подъехали к его дому, отец не спешил выходить.

Он сидел, глядя в окно.

— Хороший день был, — сказал он наконец.

— Да.

— Надо чаще выбираться.

— Надо.

Он кивнул.

Потом открыл дверь, выбрался наружу и вдруг остановился.

— Слушай.

— Что?

— Если доживу до ста…

— Что тогда?

— Покрасишь мне волосы в синий.

Я уставился на него.

— Серьёзно?

— Конечно.

— Почему именно в синий?

Он хитро улыбнулся.

— Чтобы люди в торговом центре пялились.