Она тут никто», – сказал муж сестре. Я сменила замок

«Она тут никто», – сказал муж сестре. Я сменила замок, пока он встречал её с поезда

В прихожей на банкетке стояла мамина швейная машинка «Чайка» в деревянном футляре. Ручка была повёрнута к двери, как у чемодана, который собрали в дорогу.

Я остановилась на пороге и несколько секунд просто смотрела на футляр. Вчера он стоял в маленькой комнате, на своём месте у окна, и я не переносила его никуда. Из глубины квартиры доносился визг шуруповёрта.

Я прошла в маленькую комнату прямо в сапогах. Вадим стоял на табуретке и снимал со стены мою полку с нитками. Выкройки, коробка с молниями и катушки лежали грудой на подоконнике. Три платья, которые в понедельник нужно было отдать заказчицам, висели на дверце шкафа на одной вешалке, помятые и сбившиеся друг на друга.

– Ты что делаешь?

– О, пришла. – Вадим обернулся, но шуруповёрт не выключил. – Место освобождаю. Римма в воскресенье приезжает.

– Куда приезжает?

– К нам. Поживёт, пока работу не найдёт. Стол твой вынесу на лоджию, машинку в кладовку. Ей тут много не надо: диван поставим, и хватит.

Он говорил так, будто сообщал, что купил хлеба. Всё решено, оплачено, осталось донести до дома.

– А меня ты спросить не хотел?

– А чего спрашивать? – Вадим пожал плечами и выкрутил очередной шуруп. – Сестра родная. Родных на вокзале не бросают.

– Нет.

– Что «нет»?

– Жить она здесь не будет.

Он спустился с табуретки и положил шуруповёрт на раскройный стол, прямо на отрез синего крепа. Потом посмотрел на меня с усталым терпением. Так смотрят на ребёнка, который отказывается надевать шапку.

– Инга, не начинай. Она сегодня билет берёт. Поезд в воскресенье, в шесть сорок утра. Я встречу.

– Встречай. А жить она здесь не будет.

Я вышла в прихожую, взяла «Чайку» за ручку и понесла обратно. Футляр оттягивал руку и бил углом по колену. Я поставила машинку у окна, вытащила креп из-под шуруповёрта и встряхнула. Платья развесила по отдельным плечикам, а открученную полку прислонила к стене. Прикручу сама, не велика наука.

– Здесь моя мастерская, – сказала я. – В понедельник отдавать три заказа. Никакого дивана тут не будет.

– Одиннадцать лет я тут живу, – бросил Вадим мне в спину. – Имею я право хоть раз что-то решить в этом доме?

– Решай. У себя дома.

Он засмеялся, не зло, а снисходительно, как над неудачной шуткой.

– Ну-ну. Покипишь и успокоишься. Ты всегда успокаиваешься.

Он ушёл на кухню и щёлкнул чайником. Его телефон пискнул на столе, и Вадим развернул ко мне экран: «Вадик, взяла нижнюю полку!!! Встречай сестрёнку» – и три сердечка.

– Видишь? – сказал он. – Человек уже с билетом. Сама ей позвонишь и скажешь, чтобы сдавала?

Я не ответила. Он налил себе чаю и вернулся в маленькую комнату. Через минуту шуруповёрт завизжал снова.

Ночью Вадим долго ворочался, а потом заговорил в темноту, не поворачиваясь ко мне:

– Ты не знаешь, как мы росли. Мать на двух работах, отец пил. Римка меня в школу собирала, форму мне перешивала. Ей пятьдесят пять, Инга. Ни мужа, ни угла, хозяйка её из комнаты гонит. Куда ей деваться?

– А мне куда девать заказы? – спросила я.

– Опять ты про свои тряпки, – сказал Вадим и натянул одеяло на ухо.

Через минуту он уже сопел. Я встала, взяла в кладовке ручную отвёртку и пошла в маленькую комнату. Полку прикрутила на старые дырки, катушки расставила по цветам. Шуруповёрт так и лежал на подоконнике. Я убрала его в ящик с инструментами и защёлкнула крышку.

В субботу утром у двери стояла плоская коробка с раскладушкой.

– Это ещё зачем? – спросила я.

– Пока дивана нет, – сказал Вадим. – Не на полу же ей спать.

Он поставил передо мной чашку кофе, сел напротив и сложил руки на столе. Так он садился всегда, когда собирался говорить «по-хорошему».

– Инга, давай без криков. Я понимаю, квартира твоя. Ты мне это каждый день даёшь понять.

– Когда?

– Каждый день. Тем, как смотришь. Тем, как свою машинку обратно таскаешь. Я тут у тебя кто, квартирант?

Я отодвинула чашку. Он даже сахару положил две ложки, как я пью. Подготовился.

– Ты пришёл сюда с одной спортивной сумкой. Синей, с оторванной ручкой. Я хоть раз про неё вспомнила?

– Вот сейчас и вспомнила.

Крыть было нечем, и от этого стало ещё гаже.

– Тогда давай и про другое вспомним, – сказала я. – Твоя сестра три года назад заняла у нас сто восемьдесят тысяч. На зубы. Обещала вернуть до Нового года. До какого года, Вадим?

– Опять эти деньги. – Он откинулся на спинку стула. – Я тебя тогда по-человечески просил: не позорь меня перед Риммой, не устраивай скандал. У неё была тяжёлая ситуация. И сейчас тяжёлая. Родных на вокзале не бросают, хоть ты этого и не понимаешь.

– Я тогда промолчала. Ради тебя.

– И правильно сделала. – Он постучал пальцем по столу. – Короче. Хочешь, чтобы я выбирал между тобой и сестрой? Не пустишь её, я с ней на вокзале и останусь. Этого добиваешься?

Смотрел он спокойно. Знал, что не этого.

– Две недели, – сказала я.

– Вот! – Вадим сразу повеселел и потянулся через стол, чтобы поцеловать меня в висок. – Можешь же, когда хочешь. Сейчас Римке наберу, обрадую.

Он набрал номер и положил телефон между нами, включив динамик. Гудок, второй.

– Ну что, Вадик, пустит меня твоя? – спросила Римма так, будто меня рядом и быть не могло.

– Римм, ты на динамике. Инга тут.

– Ой! Ингуля, привет, золотая моя! – Голос у сестры сразу стал сладкий, как микстура от кашля. – Я так рада, так рада. Слушай, ты мне полочку в ванной освободи, ладно? У меня кремов много. И на диване я не смогу, у меня спина. Мне бы в твою комнатку, там тихо.

– В моей комнате мастерская, – сказала я.

– Да я тихонечко! И вот ещё что. Вадик, ты меня пропишешь временно? Без регистрации на нормальную работу не берут.

– Прописывать никто никого не будет, – ответила я раньше Вадима. – Он и сам здесь не прописан. У него прописка в Юрьевце.

В телефоне стало тихо. Вадим дёрнул щекой.

– Как это не прописан? – спросила Римма. – Вадик?

– Потом, Римм, – буркнул он.

Я придвинула телефон к себе.

– Римма, послушай меня. Две недели. Девятнадцатого ты уезжаешь. Спишь в зале на диване, в мою комнату не заходишь. А про деньги мы с тобой ещё поговорим, я ничего не забыла.

В трубке помолчали. Потом что-то зашуршало.

– Ой, Ингуля, я тут на кассе стою, неудобно. Вадик, перезвоню! – сказала Римма и отключилась.

– Довольна? – Вадим забрал телефон. – Человек ещё из дома не выехал, а ты ей уже счёт выставила.

Он поднялся, взял коробку с раскладушкой и понёс её в маленькую комнату. В мою.

После обеда он спросил, где запасные ключи.

– Не дам, – сказала я. – Две недели можно уходить и возвращаться вместе со мной.

Вадим пожал плечами и спорить не стал. Совсем. Даже дверцей холодильника не хлопнул, как хлопал всегда, когда проигрывал.

– Схожу вниз, в супермаркет, – сказал он, надевая куртку. – Римка без кофе не может, а у нас одна растворимая бурда.

Вернулся он почти через час. Поставил на полку над плитой золотистую пачку зёрен, каких у нас в доме отродясь не водилось, а мою банку растворимого задвинул в самый угол. Про ключи он больше не заговаривал.

В восемь вечера я понесла Зое Петровне с седьмого этажа её платье. Примерка, булавки во рту, «а под мышкой не жмёт?» – вернулась я минут через сорок.

Дверь открыла своим ключом и успела стянуть один сапог. Из маленькой комнаты через щель неприкрытой двери доносился голос Риммы. Вадим всегда включает динамик, когда руки заняты, а они были заняты: лязгнула пружина раскладушки. Римму перебивал стук колёс. Она уже ехала.

– …а эта твоя так и будет командовать? «Девятнадцатого уезжаешь». Нашлась хозяйка!

– Римм, да не слушай ты её, – сказал Вадим. – Она тут никто. Квартира на неё записана, вот и всё её хозяйство. Покричит и успокоится. Одиннадцать лет успокаивается.

– Смотри, Вадик. Я от комнаты сама отказалась, хозяйке ключи отдала, мне назад дороги нет. Коробки транспортной компанией отправила, в среду на терминал придут.

– В среду и заберём, я отпрошусь. Никаких двух недель, вези всё. Привыкнет.

– И сразу тебе говорю: по дому я ничего делать не буду. У меня спина. Пусть она готовит и стирает. И кофе мне по утрам в постель, я без кофе не человек.

– Будет тебе кофе. Подаст, куда денется. – Вадим хмыкнул. – Всю жизнь чужие подолы подшивает, ей прислуживать не привыкать.

– А ключи? Она ж сказала, что не даст…

– Дубликат сделаю. Пока она по клиентам бегает, сгоняю в мастерскую. Она и не заметит.

Я стояла в прихожей в одном сапоге. Руки у меня не дрожали. Я это запомнила, потому что ждала, что задрожат.

Обычно в таких случаях рассказывают, что героиня ворвалась и закричала. Я не ворвалась. Я тихо поставила сапог обратно на ногу, очень медленно застегнула молнию и так же тихо, придерживая язычок замка, вышла на лестничную площадку. Дверь прикрыла без щелчка.

На площадке я села на ступеньку и достала телефон. Телефон я держала двумя руками, потому что в голове было удивительно ясно и пусто, как в комнате после отъезда жильцов.

Сначала я позвонила Зое Петровне.

– Зоя Петровна, это Инга. У вас телефон мастера по замкам не остался? Того, который вам в прошлом году дверь вскрывал.

– Гена-то? – Зоя Петровна, слава богу, не стала расспрашивать. – Сейчас, милая, у меня в книжке записан. Пиши.

Гена взял трубку с пятого гудка и сказал, что в воскресенье работает, но ночью и с утра пораньше стоит вдвое дороже.

– Хоть втрое, – сказала я. – Мне к пяти утра. Врезной, личинка и ригели. Сможете?

– К пяти приеду, – сказал Гена. – Паспорт и документы на квартиру приготовьте, без этого не меняю, у меня правила.

Документы у меня были. Тётка когда-то переписала на меня эту двушку, потому что больше некому. Свидетельство лежало в кожаной папке в шкафу, среди выкроек и чеков. Я собиралась достать его ещё утром, но тогда мне показалось, что это лишнее.

Я посидела на ступеньке ещё минуту. Потом встала и вошла в квартиру нормально, громко, с брякающими ключами, как человек, который ничего не слышал.

– Ну что, как Зоя Петровна? – крикнул Вадим из комнаты.

– Довольна, – сказала я. – Платье сидит.

Ужинали мы вместе. Вадим жевал и рассказывал, что Римка очень рада и «на самом деле она добрая, просто с характером». Я кивала и подливала ему чай. Он выпил две чашки и заснул быстро, спокойно, как человек, у которого всё решено.

А я в это время сидела на кухне с телефоном и считала. Поезд приходит в шесть сорок. До вокзала с Вадимовой привычкой ехать заранее минут сорок. Значит, выйдет он в начале шестого. Гена обещал в пять. Значит, как раз.

В четыре сорок я встала и, не включая свет, пошла в кладовку. Достала с верхней полки ту самую синюю спортивную сумку с оторванной ручкой. Вадим хранил её на антресолях «на всякий случай» и называл «дорожной». Я положила её на кровать к спящему Вадиму, потом передумала и сложила в коридоре.

Он спал так крепко, что его никакой будильник бы не взял. Но будильник у него был поставлен на пять десять, и это обстоятельство я учла заранее.

Складывать его вещи оказалось на удивление просто. За одиннадцать лет Вадим накопил куртки, три пары кроссовок, шуруповёрт, набор инструментов, ноутбук и коробку каких-то проводов. Всё это без труда разместилось в двух больших пакетах из «Ленты» и в одной сумке. Нитки и выкройки на мои стеллажи перекочевали куда быстрее, чем когда-то уехали из-под моих рук.

Я складывала и думала не о Вадиме, а о том, что, оказывается, все его вещи помещаются в три места. Одиннадцать лет жизни, а у двери стоят три сумки.

В пять ноль-пять позвонили в дверь, тихо, одним коротким. Гена оказался квадратным мужчиной лет пятидесяти с чемоданчиком и усталыми глазами. Паспорт он посмотрел, свидетельство тоже, спросил только одно:

– Муж в курсе?

– Нет, – сказала я.

– Он прописан?

– Нет.

Гена кивнул и больше вопросов не задавал.

В пять десять в спальне заверещал будильник. Я услышала скрип кровати, шаркающие шаги, воду в ванной. Мы с Геной замерли на лестничной клетке. Потом Вадим вышел в прихожую и увидел, что я стою у вешалки одетая.

– Ты чего не спишь? – спросил он хриплым спросонья голосом.

– Провожу тебя, – сказала я. – Иди, опоздаешь.

Он удивился, но решил, что я пытаюсь помириться, и это ему польстило. Он надел куртку и поцеловал меня в щёку, уже по-хозяйски. Дверь за ним закрылась в пять семнадцать.

Я постояла секунду. Потом открыла дверь и сказала Гене:

– Можно.

Он работал быстро. Сверло, потом отвёртка, потом какой-то щелчок, от которого у меня внутри что-то отпустило. Старая личинка со стуком упала в его ладонь, и он протянул её мне:

– На память возьмёте?

– Выбросите, – сказала я.

Новый замок встал на место за двадцать минут. Гена дал мне три ключа и сказал, что можно проверять. Я вставила ключ, повернула, и ригель вышел из дверного полотна ровно и бесшумно, как нож из масла.

Три сумки я выставила на площадку. Синюю поставила сверху, ручкой наружу. Рядом, на коврик, положила шуруповёрт, потому что он был ему нужнее, чем мне. Гене заплатила, добавила на чай, и он ушёл, пожелав мне, как ни странно, удачи.

Я вернулась в квартиру, закрылась на два оборота и сварила себе кофе. Растворимый. Зёрна я высыпала в мусорное ведро вместе с пачкой.

Они вернулись в начале восьмого. Я услышала их на лестнице заранее. По ступеням гулко катился чемодан, и надтреснутый женский голос жаловался:

– …и четыре часа в сидячем вагоне! Спина просто отваливается. Вадик, а лифт у вас не работает?

– Римм, ты же знаешь, он всегда на ремонте…

Шаги остановились на площадке. Тишина. Потом Вадим сказал совершенно другим голосом:

– Это ещё что?

Я не спеша допила кофе и подошла к двери. Смотрела в глазок. Вадим стоял над своими пакетами, как над могилой. Рядом, прижимая к груди огромную сумку, замерла полная женщина в бежевом пальто, с аккуратной причёской и недовольным лицом.

Вадим сунул ключ в замок. Ключ не вошёл.

Он попробовал ещё раз, потом нажал на звонок. Я открыла дверь, но не распахнула, а оставила цепочку. Той цепочки я раньше никогда не пользовалась.

– Инга, – сказал он в щель. – Что за детский сад? Открой.

– Доброе утро, Римма, – ответила я, не глядя на него. – С приездом. Как доехали?

– Ингуля… – Римма попыталась изобразить улыбку и не смогла. – Что тут происходит?

– Происходит то, что здесь хозяйка я, – сказала я. – Квартира моя, документы у меня. Вадим здесь больше не живёт. Его вещи вот, на площадке. Всё забрала, ничего не пропало, можете пересчитать.

– Ты с ума сошла? – Вадим побагровел. – Одиннадцать лет! Ты что творишь? Открой немедленно, или я полицию вызову!

– Вызывай, – сказала я. – Я сама хотела. Ты не прописан, имущество вынесено, документы на квартиру у меня на руках. Вызывай, я подожду.

Он замолчал. Римма смотрела на него, потом на меня, потом снова на него. Что-то в её лице менялось: сначала медленно, потом очень быстро.

– Вадик, – сказала она тихо. – А ты не говорил, что не прописан.

– Римм, не сейчас…

– И что квартира не твоя, не говорил.

– Римм, я всё объясню!

– «Она тут никто», – повторила Римма, и на этот раз в её голосе не было ни сладости, ни микстуры. – Ты мне что обещал? Что у вас комната есть, что всё решено. Я от хозяйки съехала! Я коробки отправила!

– Я думал, она успокоится, – выдавил он.

– Она не успокоилась, – сказала я через цепочку. – Одиннадцать лет, Вадим, я ждала, что ты хоть раз спросишь меня в моём доме. Ты решил, что можно не спрашивать. Решил за меня, за мою мастерскую, за мой замок.

– Инга, – он вдруг сменил тон на умоляющий. – Ну давай хоть поговорим. Ну нельзя же так, сразу на лестницу. Римка с дороги, куда ей идти?

Я посмотрела на неё. Римма стояла маленькая, растерянная, в пальто на два размера больше. Мне вдруг стало её жалко, и я позволила себе эту жалость на одну секунду, не больше.

– Римма, – сказала я. – Я не враг вам. Два дня назад я готова была принять вас на две недели. Но вы слушали, как мой муж говорил, что я вам буду стирать и носить кофе в постель. Я слушала тоже. Вот почему замок поменян.

Римма побелела.

– Я не… – начала она.

– Не надо, – сказала я. – Скажу только одно. Деньги за зубы я не забыла, сто восемьдесят тысяч. Но ждала три года, подожду ещё. Пришлёте, как сможете. Номер карты у Вадима есть.

Она закрыла рот. Вадим смотрел на меня так, будто видел впервые.

– И ещё, – добавила я. – В холодильнике у соседей по площадке, в сорок пятой, лежат ваши документы на транспорт, Римма. Это я вчера взяла у Вадима из куртки, пока он спал. Квитанция на коробки. Терминал знает, что адрес доставки поменяется. Заберёте со склада на свой, новый адрес.

Римма вздрогнула:

– Какой новый адрес?

– Не знаю, – сказала я честно. – Это уж вы с братом решайте.

Я закрыла дверь. Повернула ключ, потом задвижку. За дверью несколько минут было тихо. Потом кто-то поставил чемодан, кто-то заговорил зло, срываясь. Римма почти кричала. Я ушла в мастерскую, закрыла дверь и включила машинку.

«Чайка» застучала ровно, привычно. Синий креп под лапкой послушно сложился в шов. Я шила платье для заказчицы, которая в понедельник придёт в шесть, и ни разу не вспомнила, что на лестнице стоят люди.

Через час стало тихо совсем. Я выглянула в глазок. Площадка была пуста: ни сумок, ни шуруповёрта, ни следа, кроме полосы от колёс чемодана на пыльном кафеле.

Телефон завибрировал на столе: «Инга, давай поговорим. Я был неправ». Следом: «Ну сними трубку». Потом: «Ты же всегда успокаиваешься».

Я прочитала последнее сообщение, подержала палец над экраном и не ответила. Потом открыла список контактов, нашла Вадима и поставила рядом с его именем маленькую красную галочку. Голос внутри меня сказал: «Ну вот. Теперь и правда успокоилась».

Я вернулась к машинке. На подоконнике, на своих местах, стояли катушки. Полка висела ровно, как я её прикрутила. Диван, которого не купили, в комнату не вошёл. Стол остался у окна.

В понедельник три платья ушли заказчицам вовремя. Одна из них, Зоя Петровна, принесла ещё и пирог с капустой и спросила, почему у меня дверь новая. Я сказала, что старый замок заедал.

Это, в общем-то, было правдой.