Дачу-то ты брату отписала? Вот пусть он

— Дачу-то ты брату отписала? Вот пусть он тебя теперь и развлекает, — заявил матери муж.
Телефон зазвонил в половине восьмого утра, в субботу. Ольга даже не посмотрела на экран — она и так знала, кто может звонить в такую рань с настойчивостью пожарной сирены. Тамара Ильинична никогда не считалась с чужим сном.
— Оленька, ты не спишь? — голос свекрови был бодрым, как у диктора утренних новостей. — Мне нужен бульон. Тот, куриный, на второй воде. И морковку туда не клади кружочками, я тебе сто раз говорила — соломкой.

— Тамара Ильинична, сегодня суббота. Мы хотели выспаться.
— Выспитесь на пенсии. Я глубоко больная женщина, мне питание нужно по часам. И захвати минералку, только не газированную, от газированной у меня внутри все бурлит, как в стиральной машине.

Ольга положила трубку и уставилась в потолок. Рядом заворочался Павел — он вчера до полуночи возился в театре с подъемным механизмом, который заклинило прямо перед премьерой. Механик сценических машин — профессия нервная: если декорация рухнет на актера, виноват будешь ты, а не актер.

— Опять бульон? — глухо спросил он, не открывая глаз.

— Бульон, минералка и морковка соломкой. Кружочками ее организм отвергает. Видимо, кружочки — это яд, а соломка — лекарство.

— Не язви. Она пожилой человек.

— Пожилой человек вчера три часа гулял с подругой Зинаидой по рынку и торговался за кофту. Я видела ее из троллейбуса. Больная женщина неслась между рядами, как гончая.

Павел сел на кровати и потер глаза. Спорить он не стал — спорить с фактами глупо, а факты за последние годы накопились в товарных количествах. Диетические котлеты на пару. Поездки к врачам, где врачи разводили руками и выписывали витамины. Уборка, коммуналка, лекарства, которые покупались и не пились.

— Ладно, — сказал он. — Свари ей этот бульон. А я заеду, отвезу. Заодно кран на кухне гляну, она жаловалась, что капает.

Ольга сварила бульон. На второй воде. С морковкой соломкой, как лекарство, а не яд. Купила минералку без газа. И сидела на кухне, смотрела, как пар от кастрюли запотевает окно.

Ей было сорок два. Десять лет она варила эти бульоны. Десять лет она была хорошей невесткой. Сначала старалась понравиться, потом старалась не поссориться, потом просто варила на автомате, потому что так надо.

Тамара Ильинична овдовела рано. Сыновей у нее было двое — старший Павел и младший Виктор. Виктор жил в другом городе, приезжал раз в год, привозил конфеты и исчезал. А Павел жил рядом. И вся тяжесть звания «единственный близкий сын глубоко больной женщины» легла на их с Ольгой семью.

Павел отвез бульон. Вернулся хмурый.

— Что? — спросила Ольга.

— Сказала, что бульон пересолен. И минералка теплая. И что ты специально ее изводишь.

Ольга молча вылила остатки бульона в раковину.

— Я больше не могу, Паш.

— Оль, ну что ты начинаешь…

— Я десять лет не могу. Я в субботу в половине восьмого утра варю бульон женщине, которая гуляет по рынку три часа. Которая вызывает тебя чинить кран, который не капает. Которая звонит мне в среду днем на работу и требует срочно привезти творог определенной жирности, потому что у нее «сахар упал».

Павел молчал. Он все это знал.

— А знаешь, что самое обидное? — Ольга села напротив. — Что я ведь ей дачу свою отдала.

Дачу Ольга получила от своей бабушки — шесть соток в садоводстве «Мечта», с маленьким домиком, с яблонями, которые сажал еще дед. Для Ольги это было место силы. Там она в детстве читала книги на чердаке.

Три года назад Тамара Ильинична начала ныть, что ей нужен воздух, что врач рекомендовал ей грядки, что в городе она задыхается и умирает. И что было бы хорошо, если бы Оленька, у которой дача простаивает — они же туда ездят раз в месяц — дала бы ей ключи, пусть бы она там лето жила.

Ольга не хотела. Но Павел сказал: «Ну что тебе, жалко? Маме воздух нужен. Пустая же стоит». И Ольга отдала ключи. А потом Тамара Ильинична как-то быстро оформила там прописку для льгот, а потом попросила Ольгу подписать бумажку, что она не против, чтобы свекровь там жила постоянно, а потом… А потом выяснилось, что Ольга, не глядя, подписала дарственную. Не на всю дачу, на половину, но факт.

— Она меня обманула, Паш. Твоя мать меня обманула. Она сказала, это бумага для собеса. А это была дарственная на Витьку. Она твою половину… то есть мою половину… отписала твоему брату.

Павел побледнел. Он не знал. Честно не знал.

— Как отписала?

— А так. Я в МФЦ узнавала. Теперь половина дачи — моя, половина — Виктора. Который там ни разу не был. А твоя мать там хозяйка. Сажает кабачки, которые не ест. И звонит мне, чтобы я привезла ей бульон, потому что ей с дачи ехать тяжело.

Павел вскочил.

— Поехали. Сейчас поедем к ней.

Они поехали. Тамара Ильинична встретила их в халате, с видом умирающей, но с накрашенными губами.

— Ой, приехали? А я уж думала, забыли про мать…

— Мама, ты что сделала с дачей? — сразу спросил Павел.

Тамара Ильинична даже не смутилась.

— А что я сделала? Я все по-честному. Оле дача от бабушки досталась, а у меня двое сыновей. Я решила, что так справедливо будет — половину Витеньке. Он тоже внук… то есть сын. Ему тоже надо. А то все Пашеньке да Пашеньке, а Витенька как сирота.

— Какая справедливость? — у Ольги задрожал голос. — Это моя дача! Моей бабушки! Вы к ней какое отношение имеете? Я вам ключи дала пожить, а вы…

— Ой, началось, — Тамара Ильинична закатила глаза. — Я так и знала, что ты мне это припомнишь. Ты всегда была жадная, Оля. Все считаешь. Бульон тебе жалко, дачу жалко. А я для вас стараюсь, я семью скрепляю!

— Семью скрепляешь? — Павел начал закипать. — Ты мою жену обманом заставила подписать дарственную! Ты хоть понимаешь, что ты натворила?

— А что я натворила? Я сыночку родному помогла! Витеньке! У него дети, ему дача нужна! А у вас детей нет, вам зачем?

Это был удар под дых. У Ольги с Павлом не было детей. Десять лет пытались. Не получалось. И Тамара Ильинична это знала. И каждый раз колола.

Ольга развернулась и вышла. Села в машину и зарыдала. Павел вышел через пять минут, хлопнув дверью так, что стекла задрожали.

— Поехали домой, — сказал он.

Дома он долго молчал, ходил по кухне. Потом сказал:

— Я позвоню Витьке.

Виктор взял трубку не сразу. Выслушал брата и засмеялся.

— Паш, а че ты кипишуешь? Ну дача, ну половина. Мать сказала, Оля сама предложила. Сказала, ей не надо, пусть у Витьки будет. У вас же детей нет, а у меня двое пацанов, им воздух нужен.

— Вить, ты дурак? Какая сама предложила? Она ее обманула!

— Ой, да ладно, обманула. Оля взрослая баба, должна читать, что подписывает. Короче, Паш, давай так — хотите пользоваться — пользуйтесь. Я не жадный. Только с мамой согласуйте, она там хозяйка.

Павел бросил трубку.

— Вот пусть он тебя теперь и развлекает, — вдруг сказал он. Тихо, но так, что Ольга услышала. Он сказал это про мать.

На следующий день Тамара Ильинична позвонила, как ни в чем не бывало, в семь утра.

— Оленька, а у меня тут кран опять капает. И еще мне бы картошечки с дачи привезти, я там накопала, а везти тяжело. И…

Ольга взяла трубку, послушала и сказала спокойно, очень спокойно:

— Тамара Ильинична, дачу-то вы брату отписали? Вот пусть он вас теперь и развлекает.

И положила трубку. Выключила телефон.

Тишина, которая наступила после этого, была оглушительной. Павел посмотрел на жену с уважением и страхом.

— Ты что сделала?

— То, что должна была сделать три года назад.

Тамара Ильинична звонила весь день. Потом пришла сама. Звонила в дверь, стучала. Ольга не открыла. Павел не открыл. Они сидели на кухне, пили чай без бульона и слушали, как за дверью возмущается «глубоко больная женщина», у которой откуда-то взялись силы подниматься на пятый этаж без лифта.

Через неделю позвонил Виктор. Уже не смеялся.

— Паш, вы что творите? Мать мне звонит каждый день, ноет, что вы ее бросили, что у нее кран течет, что бульон некому сварить. Я в другом городе, я не могу к ней ездить! Верните все как было!

— А дачу вернешь? — спросил Павел.

— Дачу? При чем тут дача? Дача — это другое! Дача — это имущество!

— Вот именно. Имущество. Которое ты получил обманом. Хочешь, чтобы мы ухаживали за твоей мамой — верни половину дачи Ольге. А не хочешь — вот пусть она тебя теперь и развлекает. Ты же наследник. Ты же любимый сыночек. Давай, развлекай.

Виктор бросил трубку. Но через два дня приехал. С двумя детьми, с женой, с сумками. Прямо на дачу. Тамара Ильинична была счастлива — наконец-то Витенька приехал, с внуками!

Счастье длилось два дня. На третий день жена Виктора, городская женщина, не привыкшая к туалету на улице и к тому, что воду надо носить из колодца, устроила скандал. Дети искусаны комарами, ревели. Сам Виктор, оказалось, не умеет ни кран починить, ни картошку копать — он менеджер по продажам, у него руки не из того места.

Он позвонил Павлу:

— Паш, забери мать! Она меня достала! Она хочет, чтобы я ей печку топил, а я не умею! Она хочет бульон на второй воде! У меня жена бульон только из кубика видела!

— А дача? — спросил Павел.

— Да забирайте вы эту дачу! Нафига она мне нужна! Мне эта половина — как чемодан без ручки! Детям там скучно, жена воет! Я эту дарственную… я не знал, что там такой геморрой!

Ольга с Павлом приехали на дачу в субботу. Тамара Ильинична сидела на крыльце, обиженная, с компрессом на голове. Виктор с семейством уже грузил вещи в машину.

— Ой, Оленька, приехала? — Тамара Ильинична попыталась изобразить умирающую. — А я тут совсем одна, брошенная…

Ольга посмотрела на нее, на яблони, которые сажал ее дед, на грядки, заросшие сорняками, потому что Тамара Ильинична сажала, но не полола.

— Тамара Ильинична, — сказала она, — давайте так. Дача — моя. Была и будет. Вы хотите — живите здесь летом, как раньше. Ключи я вам дам. Но только жить, а не владеть. И без всяких дарственных. А бульоны… бульоны я вам варить больше не буду. Хотите бульон — вот вам сын, вот невестка, вот внуки. Пусть учатся. А если не научатся — есть доставка. И есть магазин.

Виктор быстро подписал обратную дарственную. Ему действительно эта дача была не нужна. Ему нужна была тишина в своей квартире, без маминых звонков в семь утра.

Тамара Ильинична осталась жить на даче до конца лета — но уже на других условиях. Она больше не звонила в половине восьмого. Звонила днем, вежливо: «Оленька, не могла бы ты… если тебе не трудно…»

А Ольга стала ездить на дачу чаще. Привозила туда книги, читала на чердаке, как в детстве. Павел починил там все краны, поправил крыльцо.

Однажды вечером, когда они сидели вдвоем на крыльце, Павел сказал:

— Знаешь, а мама ведь позвонила вчера и сказала спасибо. За минералку, которую ты в прошлый раз привезла. Сказала, что без газа — то, что надо.

Ольга улыбнулась.

— Видишь, соломкой резать не пришлось. И без бульона можно жить. Особенно когда тебя не развлекают насильно, а просто… уважают.

И они сидели, смотрели, как заходит солнце за яблони, и никто никому не звонил с требованием бульона.