Закончили? Развернулись и вышли из моей

— Закончили? Развернулись и вышли из моей квартиры, — потребовала Настя от мужа и…

Настя открыла дверь своей квартиры и замерла на пороге. Сигаретный дым стоял такой плотный, что хоть режь его ножом. Две недели она была у матери, муж Алексей не поехал — нашел сто причин, сто отговорок, а теперь она видела истинную причину. Ее трехкомнатная квартира в старой части города превратилась в какой-то притон, и посреди этого хаоса восседал ее супруг с бутылкой в руке.

На диване развалился незнакомый мужчина в майке-алкоголичке, рядом женщина неопределенного возраста лузгала семечки прямо на ковер. Двое детей носились по комнатам, и от одного их визга закладывало уши. Алексей поднял голову, и его взгляд говорил: «Какого черта ты так рано вернулась?» Деньги, которые она оставила на хозяйство, видимо, ушли на это веселое застолье — пустые бутылки выстроились батареей на подоконнике.

— О, жена явилась, — протянул Алексей и даже не встал. — Раньше срока приперлась.

— Алексей, это что за цирк в моем доме?

— Это тетя Зина с мужем Борисом и детьми. Из Саратова. Им негде жить было, я и пустил.

Борис, не вынимая сигарету изо рта, оглядел Настю с головы до ног.

— Слышь, Леха, а чего она такая надутая? — он хохотнул и почесал волосатый живот под майкой. — Эй, хозяюшка, успокойся, мы тут недолго, пару месяцев всего.

— Пару месяцев? — Настя подняла бровь. — Интересно, а моего мнения кто-нибудь спрашивал?

— А чего спрашивать-то? — встряла Зина, сплевывая шелуху. — Лешка же тут живет, значит, хозяин. Родня приехала, он и впустил. Нормально все.

— Вот только есть один нюанс, — Настя прислонилась к дверному косяку и опустила руки. — Эта квартира моя. Лично моя. До брака куплена, в договоре только мое имя. Вы здесь не гости. Вы здесь никто.

Алексей дернулся, его лицо перекосилось от злости.

— Ты чего понтуешься перед людьми? — он повысил голос. — Мы четыре года женаты! Это наш дом!

Борис поднялся с дивана, и Настя невольно отметила, что от него разит кислым потом так, будто он не мылся неделю. Он двинулся к ней, явно намереваясь давить авторитетом.

— Слышь ты, фифа, — его палец нацелился Насте в грудь. — Муж сказал можно — значит можно. Чего выделываешься? Ща мигом обломаем! Продолжение в комментарии
— Слышь ты, фифа, — его палец нацелился Насте в грудь. — Муж сказал можно — значит можно. Чего выделываешься? Ща мигом обломаем!

Настя не отступила. Она даже не моргнула. Она смотрела на этот грязный палец, который почти касался ее новой блузки, и в голове у нее было удивительно ясно.

— Руку убери, — сказала она тихо.

— Что ты сказала? — Борис оскалился.

— Я сказала — руку убери. И сигарету потуши. У меня в квартире не курят. У меня маленький ковер, который я чистила перед отъездом. У меня ребенок будет через полгода приходить в гости к маме, а не в пепельницу.

— О, а ты еще и беременная что ли? — встряла Зина. — Тем более, чего шумишь? Детям нужен пример гостеприимства.

Настя посмотрела на Алексея. Тот сидел, развалившись, и смотрел в телефон, будто это не его жена стоит в дверях, а какой-то кондуктор.

— Алексей, — позвала она. — Ты меня слышишь? Я прошу тебя в последний раз по-хорошему. Попроси своих родственников выйти из моей квартиры.

— Настя, не начинай, — поморщился Алексей, не поднимая глаз. — Ну приехали люди. Ну куда я их дену? На вокзал? Это моя тетка, между прочим. Родная. У них там дом сгорел, им жить негде. Ты что, совсем без сердца?

— Дом сгорел? — переспросила Настя. — А в Саратове знают, что вы в моей квартире курите и пьете на мои деньги?

— Какие твои деньги? — тут же взвился Алексей. — Ты оставила пять тысяч! Пять тысяч на две недели! Что на них купишь? Я занял!

— У кого занял? У них? — Настя кивнула на бутылки.

Борис заржал.

— А ты че, ревнуешь, что ли, что мы твоего мужика развлекаем? Правильно, а то зачах совсем с тобой.

И тут Настя сделала то, чего от себя не ожидала. Она достала телефон и включила видеозапись.

— Повтори, — сказала она Борису.

— Что повторить?

— То, что ты сейчас сказал. Про то, как вы тут моего мужика развлекаете. И про то, что вы тут пару месяцев жить собрались без моего разрешения.

Борис замолчал. Зина перестала лузгать семечки.

— Ты че, снимаешь? — спросил Алексей, наконец встав. — Ты совсем больная? Удали!

— Не удалю, — сказала Настя. — Это моя квартира. Я имею право снимать в своей квартире все, что хочу. А теперь слушайте меня внимательно, все. У вас есть ровно десять минут, чтобы собрать свои вещи и выйти. Дети, вещи, семечки, бутылки — все забираете с собой. Ковер я потом сама почищу.

— А если не выйдем? — Борис шагнул еще ближе. От него пахло перегаром и луком.

— А если не выйдете, — Настя перевела камеру на него, — то через десять минут здесь будет участковый. И мои родители. И хозяйка квартиры снизу, которой вы уже залили потолок, потому что ваши дети в ванной устроили бассейн — я вижу мокрое пятно на стене. И еще будет опека, потому что ваши дети в чужой квартире без присмотра, в антисанитарии, а вы пьяные. Выбирайте.

Зина побледнела.

— Леш, она че, серьезно?

Алексей стоял и хлопал глазами. Он привык, что Настя — мягкая, удобная, тихая. Она никогда не повышала голос. Она приносила деньги, готовила, убирала, прощала его запои по выходным. Он думал, так будет всегда.

— Насть, ну ты чего… ну давай не при людях… — забормотал он.

— Я при людях уже две недели не была. Я была у мамы, потому что у мамы операция была. Ты даже не позвонил спросить, как она. Ты сказал — некогда, работа. А работа твоя — вот она, — она обвела рукой бутылки. — Закончили? Развернулись и вышли из моей квартиры.

Она сказала это не громко, но так, что дети, которые до этого носились, замерли и прижались к Зине.

Борис сплюнул на пол.

— Пошли, Зин. Видали мы таких хозяек. Фифа драная.

— Пол помой, — сказала Настя.

— Что?

— Что на пол плюнул — вытри. Или я это тоже сниму и участковому покажу, как вы портите мое имущество.

Борис выматерился, но Зина дернула его за рукав.

— Борь, пойдем, ну ее. Найдем другое место.

Они начали собирать сумки. Сумок было много — клетчатые баулы, пакеты из «Пятерочки», набитые шмотками. Дети хныкали. Алексей стоял посреди комнаты, как будто его забыли.

— Настя, ну ты хоть тетю Зину не трогай, — сказал он тихо, когда те уже пошли к выходу. — Она же родня…

— Родня — это те, кто спрашивает разрешения, прежде чем въехать в чужой дом, — отрезала Настя. — А это — нахлебники, которых ты приютил за мой счет, пока я ухаживала за своей матерью. Ты хоть понимаешь, что ты сделал?

Дверь захлопнулась. В квартире остался запах табака, семечек и чужого пота. И Алексей.

Он сел на диван, обхватил голову руками.

— Ну куда они пойдут? Ночь уже почти.

— Меня это не волнует, — сказала Настя, открывая окна настежь. Холодный осенний воздух ворвался в квартиру. — Меня волнует, куда пойдешь ты.

Алексей поднял голову.

— В смысле?

— В прямом. Я хочу, чтобы ты тоже собрал вещи и ушел.

— Настя, ты че? Я же муж! Я тут прописан!

— Ты тут временно зарегистрирован, Алексей. Временно. До декабря. И я имею полное право аннулировать твою регистрацию как собственник. Ты не платишь за коммуналку полгода. Ты не работаешь третий месяц. Ты пропил деньги, которые я оставила на еду и на лекарства маме. Ты привел в мой дом чужих людей, которые курили, мусорили и угрожали мне. На каком основании ты хочешь здесь остаться?

— На основании того, что мы семья!

— Семья — это когда вместе, — Настя достала из шкафа большую спортивную сумку и бросила ее ему. — А ты даже не поехал со мной в больницу, когда у мамы была операция на сердце. Ты сказал: «Мне некогда, у меня дела». Какие дела, Алексей? Вот эти?

Она кивнула на батарею бутылок.

— Я устала, Леш. Я четыре года тяну эту семью одна. Я плачу ипотеку — ой, то есть, платила бы, если бы она была. Я плачу за квартиру, за свет, за интернет, за еду. Я работаю на двух работах. А ты… ты живешь. Просто живешь в моей квартире. И считаешь, что это твое право — распоряжаться моим домом.

— Я мужик! Я…

— Ты мужик, который не может заработать пять тысяч, чтобы прокормить себя две недели.

Алексей вскочил.

— Да ты… да ты просто зажралась! Ты думаешь, если квартира твоя, то ты можешь мной командовать? Я тебя…

— Что ты меня? — Настя не отступила. Она стояла у окна, и холодный воздух трепал ее волосы. — Ударишь? Давай. На камеру. Я как раз снимаю.

Она подняла телефон.

Алексей замер. Рука, которую он занес, опустилась.

— Собирай вещи, — повторила Настя тихо. — У тебя есть час. Потом я вызываю участкового. И меняю замки. Завтра. А сегодня я буду спать в своей квартире, в которой наконец-то можно дышать.

Алексей начал медленно собирать свои вещи. Футболки, джинсы, носки — все летело в сумку комом. Он бормотал что-то себе под нос, матерился, пытался давить на жалость.

— Настя, ну куда я пойду? Мне идти некуда.

— К тете Зине. На вокзал. Куда угодно. Ты взрослый мужчина, тебе сорок лет. Найдешь.

— Ты меня выгоняешь на улицу?

— Я выгоняю из своей квартиры человека, который превратил ее в притон, пока я ухаживала за больной матерью. Да. Выгоняю.

Через час дверь за ним закрылась. Настя осталась одна. В пустой, прокуренной, грязной, но своей квартире.

Она не стала сразу убираться. Она села на пол посреди гостиной, где еще час назад сидели чужие люди, и заплакала. Тихо, без звука, как плачут, когда долго держались.

Потом встала, налила себе чаю и позвонила маме.

— Мам, я дома. Все хорошо. Да, выгнала. Всех. И Лешу тоже. Мам, не плачь, все хорошо. Правда. Я дома.

Мама приехала через полчаса, хотя ей было нельзя вставать после операции. Приехала с соседкой. Они вместе начали мыть пол, собирать семечки, выносить бутылки. Соседка снизу, та самая, которой залили потолок, тоже пришла — не ругаться, а помочь.

— Я слышала, как ты их выгоняла, — сказала она. — Молодец, девочка. Давно пора было.

К полуночи квартира была почти чистой. Пахло хлоркой и лимоном.

На следующий день Настя пошла в МФЦ и написала заявление о прекращении временной регистрации Алексея. Потом к участковому — написала заявление о том, что в ее отсутствие в квартире проживали посторонние люди без ее согласия. Участковый кивнул:

— Правильно сделали. Квартира ваша, до брака куплена — он прав не имеет.

Потом она пошла в магазин и купила новый замок. Дорогой, с защитой от взлома.

Алексей звонил неделю. Сначала угрожал, потом просил прощения, потом снова угрожал, потом плакал. Настя не брала трубку. Она заблокировала его номер.

Через месяц он пришел с матерью. Мать Алексея, женщина с поджатыми губами, начала с порога:

— Настя, ты должна простить. Он оступился. Семья — это святое.

— Семья — это святое, — согласилась Настя, стоя в дверях своей квартиры с новым замком. — Поэтому я ее и защищаю. От тех, кто ее разрушает. Ваш сын разрушил нашу семью, когда привел в мой дом чужих людей и пропил деньги, оставленные на лечение моей мамы. Разговор окончен.

— Ты пожалеешь! — крикнула мать Алексея.

— Я уже пожалела, — сказала Настя. — Что четыре года жалела его, а не себя.

Она закрыла дверь.

Через полгода Настя сделала ремонт. Покрасила стены в светлый цвет, выбросила старый диван, на котором сидел Борис, купила новый ковер. На кухне повесила табличку, которую ей подарила мама: «Мой дом — мои правила».

Алексей развелся с ней по суду, даже не придя на заседание. Пытался отсудить половину квартиры, но судья посмотрел на документы — квартира куплена за год до брака, дарственная, все чисто — и отказал.

Однажды Настя встретила Зину на рынке. Та продавала какие-то носки.

— О, хозяюшка, — протянула Зина с издевкой. — Как живешь? Не скучно одной в хоромах?

— Не скучно, — улыбнулась Настя. — Тихо, чисто и спокойно. Чего и вам желаю. Только не в моей квартире.

И пошла дальше, неся в руках свежий хлеб и цветы, которые купила себе сама. Потому что поняла главное: иногда надо сказать «закончили» и выгнать всех из своей квартиры, чтобы наконец-то начать в ней жить.