Родители развелись, когда ему было

Getting your Trinity Audio player ready...

Родители развелись, когда ему было три и исчезли в разные стороны. Мальчик вырос и нашел обоих в глухих деревнях

Егору было три, когда они развелись.
Он этого, конечно, не помнил. В памяти осталось только смутное: крик на кухне, звон разбитой посуды, мать, собирающая вещи в старый чемодан, и чья-то чужая рука, уводящая его в другую комнату. Всё. Дальше — темнота. Как будто дверь захлопнулась.
Его взяла к себе бабка Нюра, материна мать. В деревню на берегу таёжной реки, в Республике Коми. Дом старый, покосившийся, но с печкой. Корова. Огород. Картошка.
Мать прислала первое письмо через месяц. Потом — через три. Потом — открытку на Новый год. Потом тишина. Отец не писал вообще.
Бабка Нюра не осуждала. Она была из тех старух, которые всё понимают и ничего не говорят. Только иногда, глядя на Егора, вздыхала:
— Весь в неё. Глаза материны. А характер — отцов.
— Какой характер? — спрашивал Егор.
— Молчи, — отвечала бабка. — Вырастешь — узнаешь.
И Егор рос. Рос один. Без братьев, без сестёр, без дворовой шпаны. Деревня была маленькая — десяток дворов, и все старики. Сверстников не было.
Он ходил в школу за пять километров — в соседнее село. По утрам — пешком через лес. По вечерам — обратно. Зимой — на лыжах. Осенью — по грязи. Учился неплохо, но без блеска. Учителя говорили: способный, но замкнутый. Сидит на задней парте, молчит, смотрит в окно.
— О чём думаешь, Егор? — спрашивали.
— Ни о чём.
Но он думал. Постоянно думал об одном и том же.
Где отец? Где мать? Почему они ушли? Почему никто из них ни разу не приехал, не написал, не позвонил? Почему он им не нужен?
Эти вопросы росли вместе с ним. В десять лет он ещё надеялся: вот сейчас откроется дверь, и на пороге появится мать — красивая, в красивом платье, с подарками. Или отец — большой, сильный, с усами, как у всех нормальных отцов.
В тринадцать он перестал ждать. В шестнадцать — перестал прощать.
В восемнадцать он закончил школу и уехал в город. Поступил в техникум, выучился на электрика. Пошёл работать. Снимал квартиру. Жил один. Приезжал к бабке — редко, раза два в год. А когда бабка умерла — дом продали, и последняя ниточка, связывавшая его с прошлым, оборвалась.
Егору было двадцать пять. У него была работа, машина-развалюха, пара друзей и пустота внутри — холодная, как мартовский ветер в тайге.
И тогда он решил: найду. Найду обоих. Хотя бы для того, чтобы посмотреть им в глаза. Хотя бы для того, чтобы спросить.
И начал искать.

Это оказалось нелегко. Бабка никогда не говорила о родителях подробно. Знала только, что мать, Надежда, после развода куда-то уехала — то ли на юг, то ли на север. Отец, Виктор, был родом из Коми, но куда подался — неизвестно.

Егор начал с архива. Поднял старые документы — те, что остались у бабки. Свидетельство о разводе. Пожелтевшая справка из сельсовета. Пара старых фотографий, на которых мать и отец — молодые, смеющиеся — держат на руках младенца. Его самого.

Два года он искал. Без результата.

А потом помог случай. Егор поехал в командировку — менять проводку в старой школе, в глухом райцентре на севере Коми. Там вахтерша тётя Клава сказала:

— Фамилия у тебя какая-то знакомая. Соснин. У нас тут Соснины жили. Давно. Виктор и Надя. Не твои ли?

У Егора перехватило дыхание.

— Знаю. Обоих, — сказала она тихо. — Тут. Недалеко. В двух деревнях, по обе стороны реки.

Егор не поверил. Двадцать два года мать и отец жили в соседних деревнях — десять вёрст друг от друга. Можно было пройти пешком за два часа. И за всё это время — ни разу.

— А я? Они обо мне хоть раз… — спросил он.

Тётя Клава отвела глаза.

— Не знаю, Егор.

Она назвала деревни. Мать — в той, что на левом берегу. Отец — на правом.

И решил: сначала к матери.

*МАТЬ*

Деревня на левом берегу встретила его тишиной. Дом матери стоял на отшибе — последний, у самого леса. Дым из трубы.

Егор постучал. Подождал. Постучал ещё.

Дверь открыла женщина. Пожилая, лет пятидесяти пяти, но выглядела старше. Худая, сгорбленная, в темном платке, повязанном низко, до самых бровей. Руки — узловатые, потрескавшиеся.

— Вам кого? — спросила она, не глядя.

— Надя? Надежда Соснина?

Она подняла глаза. Глаза были выцветшие, голубые. Его глаза. Те, что бабка называла материными.

— Я, — сказала она. — А вы…

— Я Егор. Ваш сын.

Она не вскрикнула. Не упала. Просто схватилась за косяк. Пальцы побелели.

— Егорушка? — прошептала она. — Господи…

Он стоял с рюкзаком за плечами, в городской куртке, большой, бородатый уже, совсем взрослый мужик. А она смотрела и не могла поверить.

— Зайди, — сказала она наконец. — Зайди в дом.

В доме было бедно и очень чисто. Печь, стол, иконы в углу — много икон, лампадка горит. На столе — хлеб, прикрытый полотенцем.

Она засуетилась, налила чай, поставила чашку дрожащей рукой.

— Ты… ты как меня нашел?

— Долго искал.

— А баба Нюра…

— Умерла два года назад.

Она перекрестилась.

— Царствие небесное. Хорошая была.

Помолчали. Чайник шумел.

— Почему ты ушла, мам? — спросил он прямо, без подводки. Он двадцать лет готовил этот вопрос.

Она села. Сложила руки, как на молитве.

— Я не ушла, я сбежала, Егор. От стыда сбежала.

— От какого стыда?

— Я… я тогда полюбила другого. На ферме был зоотехник, приезжий. Молодой, красивый, говорил красиво. А твой отец… он пил тогда. Сильно пил. После того как с трактора упал, ногу повредил. Характер испортился. Бил меня. Один раз так ударил, что я неделю не вставала. Я думала, умру. И вот этот зоотехник сказал: поехали со мной на юг, я тебя спасу. Я и поверила. Дура была, 22 года. Чемодан собрала. А тебя… баба Нюра сказала: оставь ребенка, куда ты с ним, на юг, без жилья. Я и оставила. Думала — на время. А потом…

Она заплакала тихо, без звука, как плачут старухи.

— А потом он меня бросил через полгода. В Кирове. Без денег. Я вернулась в Коми, а идти стыдно. К матери — стыдно, к мужу — страшно. Я в этой деревне устроилась, дояркой. Думала, заработаю, приеду за тобой. А потом год прошел, два. Ты уже к бабке привык. А я… я каждый день думала, что я плохая мать, что я тебя бросила. И от этого еще больше боялась ехать. Молилась только. Каждый день молилась за тебя.

Она достала из шкафчика старую коробку из-под печенья. Открыла. Там — его фотографии. Детские, школьные. Вырезанные, видимо, из тех, что баба Нюра присылала когда-то.

— Я просила Клаву, вахтершу, она иногда в райцентр ездила, — прошептала она. — Говорила: узнай, как мой мальчик.

Егор сидел и смотрел на эту коробку. Вся злость, которую он копил двадцать лет, вдруг куда-то ушла. Осталась жалость. Холодная, тяжелая жалость к этой маленькой женщине в платке.

— А отец? — спросил он. — Ты знаешь, где он?

— Знаю, — кивнула она. — За рекой. В Кедровке. Мы не виделись с развода. Я слышала, что он тоже там. Но я боялась. Я думала, он меня проклял.

Егор встал.

— Мне надо к нему.

Мать схватила его за руку.

— Не ходи сегодня, Егорушка. Переночуй. Я тебе баню истоплю. Ты с дороги.

— Нет, мам. Я должен сегодня. Пока не передумал.

Она обняла его у порога, крепко, как будто хотела вдавить в себя, вернуть те три года, которые потеряла.

— Ты прости меня, сынок. Прости, если сможешь.

— Я постараюсь, — сказал он честно.

*ОТЕЦ*

Переправы не было. Лодку нашел у рыбака, за бутылку. Река была широкая, холодная, таежная. Грести пришлось долго.

Деревня на правом берегу была еще меньше. Пять домов, из них два заколочены.

Дом отца ему показали сразу — крайний, с провалившейся крышей сарая. Во дворе — старый трактор без колес, груда железа.

Егор постучал в окно. Никто не ответил. Толкнул дверь — открыта.

Внутри пахло дымом, самогоном и старым мужиком. На кровати, укрытый ватником, лежал человек. Бородатый, седой, худой, с опухшим лицом. Рядом — бутылка.

— Кто такой? — прохрипел он, не вставая.

— Соснин Виктор?

— Я. А ты кто? Из администрации? Опять за свет пришли отключать?

— Я Егор. Ваш сын.

Мужик приподнялся на локте. Вгляделся. Глаза у него были мутные, но в них мелькнуло что-то.

— Егорка? — сказал он. — Мелкий? Тот, что… три годика…

— Да.

Отец сел. Долго молчал. Потом вдруг заплакал. Пьяно, громко, навзрыд.

— Сынок… сыночек… пришел… а я… а я вот… — он обвел рукой избу. — Вот как живу. Пропил все. Трактор пропил. Дом пропил. Тебя пропил.

Егор стоял и не знал, куда деть руки. Он ожидал злости, оправданий, а увидел развалину.

— Почему ты не искал меня, пап?

Отец вытер лицо ватником.

— Искал! — крикнул он. — Два года искал! К Нюрке ездил, она меня на порог не пускала, говорила: ты пьянь, ты ребенка угробишь. Я тогда пил, да. После развода запил. Надя ушла, тебя забрали… я один остался. Я в Кедровку уехал, думал, заработаю, брошу пить, заберу тебя. А потом… потом затянуло. Год за годом. Стыдно стало. Какой я отец, такой… — он заплакал снова. — Я слышал, ты в городе, выучился. Думал, приедешь — а что я тебе скажу? Что я вот такой?

Егор сел на табуретку. Налил из чайника воды, дал отцу.

— А про маму знаешь, где она?

— Знаю, — кивнул отец. — За рекой. Мне Петька-рыбак сказал. Десять верст. Я один раз пошел. Дошел до реки. Стоял на берегу. Видел дым из её трубы. И не решился. Подумал, она меня ненавидит. И правильно. Я её бил, Егор. Был дурак, пьяный дурак. Она правильно сбежала.

Два человека. Два берега. Десять верст. Двадцать два года молчания из-за гордости, стыда и страха. А посередине — он, мальчишка, который вырос без обоих.

Егор встал.

— Пойдем.

— Куда?

— За реку.

— Зачем? — отец испугался.

— Хватит. Хватит вам на разных берегах сидеть. Вы мне жизнь сломали оба своим стыдом. А теперь я вас мирить буду.

Отец упирался, но Егор был моложе, трезвее, сильнее. Он вытащил его, почти волоком, дотащил до лодки.

Через час они были на левом берегу.

Мать увидела их двоих в окно и выбежала босиком, в одном платке.

Виктор стоял, опустив голову, теребя шапку. Надя смотрела на него — на седого, пьяного, старого мужика, который когда-то был её красивым Витькой.

— Витя…

— Надя…

Они стояли друг напротив друга двадцать два года спустя. И молчали.

Егор не выдержал.

— Обнимитесь, что ли! — крикнул он. — Вы что, всю жизнь так стоять будете? Я из-за вас без родителей рос! А вы в соседних деревнях прятались!

И тогда Надя первой шагнула. Подошла, обняла Виктора. Запах перегара, дыма, старости. Но это был он. Отец её ребенка.

Виктор заплакал снова и обнял её, крепко, как тогда, в молодости, когда еще не пил.

— Прости меня, Надь…

— И ты меня, Витя, прости…

Егор стоял и смотрел на них, и у него тоже текли слезы. Он нашел их. Нашел обоих в глухих деревнях. Не для того, чтобы судить. А для того, чтобы они наконец встретились.

В тот вечер они втроем сидели в её маленьком доме, топили печь, пили чай. Мать достала икону и поставила перед ними. Отец, протрезвевший, рассказывал, как строил тот дом, где Егор родился. А Егор слушал и понимал, что пустота внутри, которая была с ним двадцать пять лет, наконец начинает заполняться чем-то теплым.

На следующий день он увез отца в райцентр, к наркологу. Договорился, заплатил. Мать поехала с ними.

Через месяц Виктор закодировался. Первый раз за двадцать лет. Стал жить у Нади, в её доме — пока в разных комнатах, как соседи, но вместе. Помогал по хозяйству, починил крышу.

Егор приезжает к ним каждую неделю. Привозит продукты. Сидят втроем, молчат, но уже не тяжело. А легко.

Недавно Надя позвонила ему и сказала тихо:

— Егорушка, а мы с Витей опять расписались. В сельсовете. Чтобы по-человечески. Приедешь?

Егор приехал. Привез им два обручальных кольца — простых, тонких.

Он нашел родителей, когда ему было три, а потом двадцать пять. Он нашел их на разных берегах одной реки. И построил между этими берегами мост.